Чтение онлайн

Тут же появлялась на экране какая-то заставка, и телеведущий мягким нежным голосом сообщал, что отец Эскина немного утомился и буквально через минуту придет в себя, и действительно через минуту отец Эскина опять монотонным голосом признавался своей кривоносой в любви.

Эскин часто ловил себя на мысли, что он каким-то невероятным образом повторяет судьбу своего отца и все его ошибки, будто в него с детства вместе с речью и любовью отца зашла злая ирония судьбы.

Порой он представлял себе ее невидимые контуры то в пространстве, а то на теле Сони, словно в узорах ее кожи пряталась злая неведомая стихия, уводящая его в ту потустороннюю даль, из которой уже ничто не возвращается назад. Через несколько дней ему пришла повестка из военкомата, но Эскин распечатал ее спокойно.

Соня, напротив, разволновалась.

Она тут же взяла с него клятвенное обещание, что он никуда не пойдет, и сама пообещала его прятать до тех пор, пока не родит.

– Вот рожу и пусть только кто-нибудь попробует тебя тронуть пальцем! – говорила она в запальчивости. Эскин улыбался.

Его веселила непревзойденная Сонина страстность.

Мягкая женственная округлость ее живота и груди постоянно напоминали ему о ее греховной сущности, а покрытая огненно-рыжими волосами голова, подмышки и лобок вообще превращали ее в горящую фурию.

Эта фурия всегда с необыкновенной охотой взбиралась на него и вытворяла на нем такие пассажи, что другой бы человек на его месте заорал бы нечеловеческим голосом, но Эскин оставался катастрофически напряженным, как будто ему что-то мешало излить в нее свое семя…

Соня чувствовала это и страдала.

Она пыталась водить Эскина в музеи и театры.

Эскин покорно шел за ней куда угодно, но везде где бы они не были, он смотрел не на картины и музейные экспонаты, а на Соню, причем смотрел не враждебно и не любовно, а со странным чувством стыда, он откровенно ее стыдился, как стыдятся собственных грехов, иными словами она была для него воплощением его же грехов, и по-видимому ему казалось, что все, кто на них глядит в эту минуту, уже представляют себе их порочную связь, уже порочную потому, что у нее в глазах горит и зовет к себе одно животное вожделение.

Еще через неделю к ним пожаловали работники военкомата вместе с сотрудниками милиции, но Соня уже успела спрятать своего Эскина в шкафу.

Они ее очень хмуро и дотошно расспрашивали, где можно найти Эскина. Она им объяснила, что снимает эту квартиру у Эскина вместе со своим мужем, а Эскин здесь уже более трех месяцев не появляется, с того момента, как получил от них плату за квартиру, за год вперед.

Эскин, сидя в шкафу между своим костюмом и Сониным платьем, изумлялся ее изворотливости.

«Наверное, зелен я для нее, – думал он, печалясь, – душа у нее опытная, зрелая, как само тело!» И всю эту жизнь она с полслова понимает, не то, что он, все еще витающий в облаках и постоянно ударяющийся о землю!

Когда они ушли, и Соня открыла шкаф, расстроенный Эскин продолжал мрачно сидеть, кусая нижнюю губу, из которой уже текла кровь.

– Да, ладно, что ты так боишься! – засмеялась Соня, – Со мной не пропадешь!

Лицо у Эскина было бледное, а взгляд устремлен куда-то вверх, – и Соня перестала смеяться.

Эскин скосил глаза на Соню. Она нервничала.

Эскин понимал, что поставил Соню в тупик, но ему нравилось это делать, хотя бы в отместку за свои переживания, ведь Соня всегда обманывала его и всех остальных ради собственного наслаждения.

Даже с его отцом она не постеснялась лечь в постель, можно сказать, в присутствии своего жалкого мужа.

Еще Эскину казалось, что Глеб потерял себя как личность благодаря Соне, и боялся, что его ждет то же самое.

А временами казалось, что и отец спятил исключительно от близости с Соней, даже его покаянное письмо было наполнено теми же самыми нелепыми восторгами, которыми всегда полнилась душа Сони.

– А ты знаешь, что ты идиот, – вдруг сказала Соня.

– Почему?! – удивился Эскин.

– Потому что только идиоты не умеют прощать и живут только своей обидой!

– Ты грязная шлюха! – немного подумав, сказал Эскин.

– Что же ты тогда меня не бросаешь? – усмехнулась Соня.

– Неохота в армию идти, – попытался улыбнуться Эскин и тут же получил пощечину. Соня быстро хлопнула дверью, выскочив из квартиры.

«Она это специально», – подумал Эскин, выбегая за ней.

Она просто привязывает его к себе, и с этим ничего не поделаешь! Вот, как маняще шевелятся во время бега ее ягодицы, обтянутые джинсами!

И между этими мелькающими полушариями и ногами такая манящая нежная вечная пустота!

Неужели весь смысл жизни и заключен в этом безмолвном притяжении?!

Он быстро догнал ее и поцеловал.

Она попыталась отвести от поцелуя свое лицо, но стоило только раз прикоснуться к ее губам, и она уже растаяла!

«Как быстро она тает от нежных прикосновений. Кругом ходят люди, а мы стоим, как в тумане и никого не видим кроме себя!»

Еще бы немного, и Эскин бы ее раздел, но его удержала чья-то тень, это была тень исхудавшего и покрытого густой шерстью с бородой Глеба.

– Как же я рад вас видеть, – прошептал он.

От него за версту пахло дерьмом, а грязная рваная одежда только подчеркивала это скотское ощущение.

– Вы, что, мне не рады?! – обиделся Глеб.

– Рады! – сказала безо всякой радости Соня.

– Понятно, – вздохнул Глеб и пошел обратно, повернувшись к ним спиной, но они его догнали и тут же заставили зайти домой. Дома Соня с порога затолкала Глеба в ванную, а всю его одежду выбросила в мусоропровод.

– До чего же я рад вас видеть, – опять повторил свою фразу Глеб, уже весь помытый и сидящий с ними за одним столом. С огромной косматой бородой он чем-то напоминал Карла Маркса. Спортивный костюм Эскина висел на нем мешком.

– И даже не думай, что я лягу с тобой в постель, – сердито поглядела на него Соня, разливая водку по стаканам.

– А я и не думаю, – смутился Глеб, мне просто радостно вас видеть, будто домой вернулся!

Эскин глядел на него с огромным интересом и любопытством. Ему почему-то казалось, что он встретил своего близкого друга, можно было сказать, друга по несчастью, хотя бы потому, что они были послушными рабами одной и той же женщины.

– Слушай, а разве тебе в твоем положении можно пить водку-то, – заметил Глеб.

– Не твоего собачьего ума дело, – огрызнулась Соня, и вдруг Эскину в ее удивительной раздраженности почудилась острая сексуальная привязанность к Глебу.

«Она так сильно злится на него, потому что очень хочет его», – подумал он. И действительно, как только прошло несколько минут, и она запьянела, она вдруг села к Глебу на колени и обняла его.

– Ведь все-таки муж мой, – покраснела она, оглядываясь на Эскина, – ведь так жалко мне его!

– А слабительное давать было не жалко?! – съязвил неожиданно Эскин.