Чтение онлайн

Эмили Д. слушала президента с каменным лицом, с какой-то странной смесью настороженности и обостренной восприимчивости, что составляло разительный контраст с непосредственными реакциями афатиков. Речь не тронула ее -- Эмили Д. была теперь равнодушна к звукам человеческого голоса, и вся искренность и фальшь скрытых за словами чувств и намерений остались ей чужды. Но помимо эмоциональных реакций, не захватило ли ее содержание речи? Никоим образом.

– - Говорит неубедительно, -- с привычной точностью объяснила она.
– -Правильной прозы нет. Слова употребляет не к месту. Либо он дефективный, либо что-то скрывает.

Выступление президента, таким образом, не смогло обмануть ни Эмили Д., приобщившуюся к таинствам формальной прозы, ни афатиков, глухих к словам, но крайне чутких к интонациям.

Здесь кроется занятный парадокс. Президент легко обвел вокруг пальца нас, нормальных людей, играя, среди прочего, на вечном человеческом соблазне поддаться обману ("Populus vult decipi, ergo decipiatur"). У нас почти не было шансов устоять. Столь коварен оказался союз фальшивых чувств и лживых слов, что лишь больные с серьезными повреждениями мозга, лишь настоящие дефективные смогли избежать западни и разглядеть правду.

Часть 2

ИЗБЫТКИ

Введение

"Дефицит", как уже говорилось, любимое слово неврологов, и никаких других понятий для обозначения нарушения функции в современной науке не существует. С точки зрения механистической неврологии, система жизнедеятельности организма подобна устройству типа конденсатора или предохранителя: либо она работает нормально, либо повреждена и неисправна --третьего не дано.

Но как быть с противоположной ситуацией -- с избытком функции? В неврологии нет нужного слова, поскольку отсутствует само понятие. Неудивительно поэтому, что "продуктивная", "энергичная" болезнь бросает вызов механистическим основаниям нашей науки -- несмотря на важность и распространенность, такие расстройства не получают должного внимания.

В психиатрии дела обстоят по-другому -- там рассматриваются "полезные" нарушения, перевозбуждения, полеты воображения, импульсивность и мании. Патологоанатомы тоже говорят о гипертрофиях и эксцессах -- тератомах. В физиологии же нет эквивалента опухоли или мании, и уже одно это подсказывает, что наше базовое теоретическое отношение к нервной системе как к машине или компьютеру ограничено и нуждается в более живых и динамичных моделях.

Этот фундаментальный пробел был не слишком заметен в первой части книги, при рассмотрении утрат функции, однако в исследовании избытков -- не амнезий и агнозий, а гипермнезий и гипергнозий, да и всех остальных случаев гипертрофии функций -- недостаточность механистического понимания нервной системы выходит на первый план.

Классическая "джексоновская" неврология не занимается избытками. Ее не волнует чрезмерность. Сам Хьюлингс Джексон, правда, говорил о "гипер-физиологических" и "сверх-позитивных" состояниях, но в этих случаях он, скорее, позволял себе научные вольности. Оставаясь верен клиническим наблюдениям, он шел против собственной теории -- впрочем, такой разрыв между натуралистическим подходом и жестким формализмом характерен для его таланта.

Неврологи начали интересоваться избытками лишь совсем недавно. В двух написанных Лурией клинических биографиях найден верный баланс: "Потерянный и возвращенный мир" посвящен утрате, а "Маленькая книжка о большой памяти" --гипертрофии. Вторая работа кажется мне намного более оригинальной, поскольку она представляет собой исследование воображения и памяти, невозможное в рамках традиционной неврологии.

В моих "Пробуждениях" тоже присутствует некое внутреннее равновесие: с одной стороны -- страшные, зияющие дефициты до приема L-дофы -- акинез, абулия, адинамия, анергия и т. д.; с другой -- избытки после начала приема -- гиперкинез, гипербулия, гипердинамия, -- приводящие к почти столь же ужасающим последствиям...

Обращаясь к крайним состояниям, мы наблюдаем появление новых, нефункциональных понятий. Импульс, воля, энергия -- все эти термины связаны главным образом с движением, тогда как терминология классической неврологии опирается на идеи неподвижности, статики. В мышлении луриевского мнемониста присутствует динамизм необычайно высокого порядка -- фейерверк бесконечно ветвящихся и почти неподвластных герою ассоциаций и образов, чудовищно разросшееся мышление, своего рода тератома разума, которую сам мнемонист называет "Оно". Но понятие "Оно" не менее механистично, чем привычное понятие автоматизма. Образ ветвления лучше передает угрожающе живой характер процесса. В мнемонисте, как и в моих взбудораженных, сверхэнергичных пациентах на L-дофе, наблюдается непомерное, расточительное, безумное возбуждение -- это не просто чрезмерность, а органическое разрастание, не просто функциональное расстройство, а нарушение порождающих, генеративных процессов.

Наблюдая только случаи амнезии или агнозии можно было бы заключить, что речь идет просто о расстройствах функции или способности, но по пациентам с гипермнезией и гипергнозией отчетливо видно, что память и познание по сути своей всегда активны и продуктивны; в этом зерне активности, в ее избыточном потенциале скрыты монстры болезни.

Итак, от неврологии функции мы вынуждены перейти к неврологии действия и жизни. Этот шаг неизбежен при наблюдении за болезнями избытков, и без него невозможно начать исследование "жизни разума". Механистичность традиционной неврологии, ее упор на дефициты скрывает от нас живое начало, присущее церебральным функциям, -- по крайней мере, высшим из них, таким как воображение, память и восприятие. Именно к этим живым (и зачастую глубоко личностным) потенциям сознания и мозга, особенно в пиковые, сияющие особым блеском моменты их реализации, мы теперь и обратимся.

Усиление способностей может привести не только к здоровому и полноценному расцвету, но и к зловещей экстравагантности, к крайностям и аберрациям. Такой исход постоянно угрожал моим постэнцефалитным пациентам, проявляясь в виде внезапных перевозбуждений, "перебарщиваний", одержимости импульсами, образами и желаниями, в виде рабской зависимости от взбунтовавшейся физиологии. Эта опасность заложена в самой природе роста и жизни. Рост грозит стать чрезмерным, активность -- гиперактивностью. В свою очередь, каждое гипер-состояние может перейти в извращенную аберрацию, в пара-состояние. Гиперкинез превращается в паракинез -- бесконтрольные движения, хорею и тики; гипергнозия в парагнозию -- аберрации воспаленных чувств. Пылкость гипер-состояний способна обернуться разрушительным неистовством страстей.

Парадокс болезни, которую так легко принять за здоровье и силу, лишь позже обнаружив в себе ее скрытый злокачественный потенциал, -- одна из двусмысленных и жестоких насмешек природы. Этот парадокс издавна привлекал художников и писателей, в особенности тех, кто видит в искусстве связь с болезнью. Тема болезненного избытка -- тема Диониса, Венеры и Фауста --снова и снова всплывает у Томаса Манна; с ней связаны и туберкулезная лихорадка в "Волшебной горе", и сифилитические вдохновения "Доктора Фаустуса", и любовные метастазы в последней повести Манна "Черный лебедь".

Я уже писал о таких парадоксах, они меня всегда занимали. В книге "Мигрень" я упоминаю об экстатических переживаниях, иногда предшествующих приступам, и привожу замечание Джордж Элиот о том, что предвестником ее припадков обычно являлось "угрожающе хорошее самочувствие". Какое зловещее противоречие заключено в этом выражении, в точности передающем двусмысленность состояния, когда человек чувствует себя слишком здоровым.

На крепкое здоровье, естественно, не сетует никто. Им упиваются, не вспоминая о врачах. Жалуются на плохое самочувствие, а не на хорошее, --если только, как у Джордж Элиот, оно не связано с ощущением, что "что-то не так", не предвещает опасности. Вряд ли пациент, которому "очень хорошо", станет беспокоиться, однако, "слишком хорошо" может его встревожить.

Центральной темой "Пробуждений" были неумолимые перипетии болезни и здоровья. Безнадежные пациенты, в течение многих десятилетий погруженные в бездны глубочайших дефицитов, внезапно, как по волшебству, выздоравливали --с тем только, чтобы вскоре оказаться в опасном водовороте избытков, во власти "зашкаливших", перевозбужденных функций. Некоторые из них находились в блаженном неведении, некоторые же понимали, что происходит неладное, и предчувствовали катастрофу. Так Роза Р., радуясь возвращению здоровья, восклицала: "Это потрясающе, восхитительно!", но, когда процесс стал набирать скорость, приближаясь к точке потери контроля, она заметила: "Так не может долго продолжаться. Надвигается что-то ужасное". Подобное происходило и с другими пациентами. Для Леонарда Л. изобилие постепенно перешло в чрезмерность; вот что я писал тогда в своих заметках: "Здоровье, сила и энергия, которые он называл "благодатью", в конце концов перелили через край и стали принимать экстравагантные формы. Гармония и легкость сменились ощущением чрезмерности и излишества; внутреннее давление распирало его, угрожая разорвать на части".