Чтение онлайн

В целом, последние девять лет были для Рэя счастливыми -- произошло настоящее, сверх всяких надежд, освобождение. В течение двух десятилетий оставаясь узником Туретта, рабом, понукаемым грубой физиологией синдрома, на сегодняшний день он пользуется свободой, которой не в силах был даже представить (в ходе нашего анализа он рассуждал об этом только теоретически). Его брак прочен и полон любви; он стал отцом; у него множество друзей, которые ценят в нем человека, а не только записного клоуна-туреттика. Он играет заметную роль в жизни района и занимает ответственную позицию на работе. И тем не менее проблемы остаются -- скорее всего, они неотделимы от синдрома Туретта и галоперидола.

В течение рабочей недели, принимая лекарство, Рэй остается, по его собственным словам, "солидным, трезвым дядей". Движения и мысли его неторопливы и обдуманны, без следа прежней порывистости, но и без каких-либо бурных импровизаций и блестящих идей. Даже сны его стали другими: "Сплошное исполнение желаний, -- говорит он сам, -- без всяких штучек и выкрутасов Туретта". Он не так колюч и находчив, из него не бьют больше ключом тикозные остроты и остроумные тики. В прошлом -- все его победы в настольном теннисе и в других играх, в прошлом -- и удовольствие от них. Рэй утратил инстинкт "побить и добить" соперника, а вместе с ним и склонность к соревнованию и игре. Исчезла внезапность "легкомысленных" ударов, всех застававших врасплох; пропали непристойности, грубая дерзость, вспыльчивость. И Рэй стал все чаще чувствовать, что ему чего-то не хватает.

Сильнее же всего выбивает его из колеи -- в отношении как заработка, так и самовыражения -- то, что из-за галоперидола он потускнел как музыкант. Он превратился в среднего -- умелого, но лишенным энергии, энтузиазма, краски и радости -- барабанщика. Исчезли тики и навязчивые удары, но вместе с ними ушли и бурные творческие порывы.

Осознав все это и обсудив со мной, Рэй принял важное решение: он станет послушно принимать галоперидол в рабочие дни, но в выходные будет прекращать прием и "отпускать поводья". Так он и поступает уже три года, и теперь есть два Рэя -- на галоперидоле и без него. С понедельника по пятницу это благонамеренный гражданин, невозмутимый и здравомыслящий, по выходным --снова "тикозный остроумец", легкомысленный, неистовый, вдохновенный. Ситуация странная, и Рэй первым готов это признать:

С Туреттом никакого удержу не знаешь, как будто все время пьян. Но и на галоперидоле не легче: все тускнеет, становишься этаким солидным дядей. И ни там, ни тут нет свободы... Вам, нормальным людям, с нужными трансмиттерами в мозгу, всегда доступны любые чувства и манеры поведения -- серьезность или легкость, в зависимости от того, что уместно в данный момент. У нас, туреттиков, этого нет: болезнь толкает нас к легковесности, галоперидол -- к серьезности. Вы свободны, вы обладаете естественным балансом; мы же должны, как можем, удерживать равновесие искусственно...

И Рэю это удается, он владеет собой и своей жизнью -- несмотря на Туретт и галоперидол, несмотря на режим и "искусственность", несмотря на отсутствие естественной физической и психической свободы, большинству из нас доставшейся от рождения. Он многому научился у своей болезни, и в некотором смысле ее превзошел. Вместе с Ницше он мог бы сказать: "Я пережил и все еще переживаю множество видов здоровья... Что же касается болезни, очень хотелось бы знать, можем ли мы обойтись без нее? Только великое страдание способно окончательно освободить дух". Как ни парадоксально, страдания действительно помогли Рэю -- будучи лишен естественного, животного, физиологического здоровья, он нашел новое здоровье и новую свободу. Вопреки (или благодаря) своей болезни, он достиг того, что Ницше называет "Великим Здоровьем", -- радости, мужества и твердости духа.

11. Амурная болезнь

Недавно в нашу клинику обратилась Наташа К., жизнерадостная женщина девяноста лет от роду. Она рассказала, что чуть больше года назад с ней произошла "перемена".

– - Какая перемена?
– - поинтересовался я.

– - Восхитительная! Сплошное наслаждение!
– - воскликнула она.
– - Я стала более энергичной и живой, я снова была молода. Меня даже начали интересовать мужчины. Я стала игривой, да-да, совсем как котенок.

– - И это вас обеспокоило?

– - Сначала все было в порядке. Я чувствовала себя великолепно -- чего же тут было волноваться?

– - А потом?

– - Потом друзья забили тревогу. Поначалу они удивлялись: "Ты просто сияешь -- настоящий фонтан жизненных сил!", но затем посчитали, что это не совсем... пристойно, что ли. "Ты всегда была такая тихоня , -- говорили они, -- а теперь флиртуешь, хихикаешь, рассказываешь анекдоты -- ну можно ли так, в твоем-то возрасте?"

– - А вам самой как казалось?

– - Я была сбита с толку -- так захвачена происходящим, что ни о чем не задумывалась. Но в конце концов пришлось. Я сказала себе: "Наташа, тебе восемьдесят девять, и это тянется уже целый год. Ты всегда была сдержанна в чувствах -- а тут так разошлась! Ты пожилая женщина, жизнь клонится к закату. Чем объяснить эту неожиданную эйфорию?" И как только я подумала об эйфории, дело приняло другой оборот... "Дорогая моя, ты нездорова, --сказала я себе.
– - Тебе слишком хорошо, ты, должно быть, больна!"

– - В каком смысле? Эмоционально, психически?

– - Нет, не эмоционально -- физически больна. Что-то в организме, в мозгу приводит меня в такое возбуждение. И тогда я подумала -- боже мой, да это же амурная болезнь!

– - Амурная болезнь?
– - повторил я в недоумении.
– - Никогда о такой не слышал.

– - Сифилис, голубчик. Почти семьдесят лет назад я зарабатывала на жизнь в борделе в Салониках, там его и подцепила. Он был тогда у многих, и мы прозвали его амурной болезнью. Спас меня будущий муж -- вытащил оттуда и вылечил. Это случилось, конечно, задолго до пенициллина. Но может ли болезнь вернуться через столько лет?

Между первоначальным заражением и развитием нейросифилиса возможен длительный инкубационный период, особенно если первичная инфекция подавлена, но не уничтожена полностью. У меня однажды был пациент, которого еще сам Эрлих лечил сальварсаном -- затем в течение пятидесяти лет все было нормально, и вдруг обнаружилась сухотка спинного мозга, одна из форм нейросифилиса.

И все же я никогда не сталкивался ни с интервалом в семьдесят лет, ни с самостоятельно поставленным диагнозом церебрального сифилиса, высказанным так спокойно и четко.

– - Это поразительное предположение, -- сказал я, подумав.
– - Мне бы никогда не пришло такое в голову -- но, возможно, вы правы.

Она и в самом деле оказалась права. Анализ спинномозговой жидкости подтвердил нейросифилис: спирохеты раздражали ее палеокортекс, древние отделы коры головного мозга. Встал вопрос о лечении -- и тут возникла новая дилемма, с характерной прямотой высказанная самой миссис К.:

– - Я не уверена, хочу ли вообще лечиться. Конечно, я больна, но мне так хорошо. Чего уж скрывать, это очень приятная болезнь. Я уже двадцать лет не была такой живой и веселой. На моей улице праздник. Но праздник может зайти слишком далеко... У меня бывают такие мысли, такие поползновения, что и не рассказать -- в общем, глупые и гадкие, даже думать неловко. Сначала ты как бы слегка под мухой, жу-жу-жу да зю-зю-зю, но еще чуть-чуть, еще один шажок -- и все...
– - Она изобразила слюнявого, дергающегося маразматика.
– Я как поняла, что это амурная болезнь, так сама к вам и пришла. Если станет хуже, будет, конечно, ужасно, но и полностью вылечиться -- тоже кошмар. Пока бледненькие не проснулись, я не жила, а только тупо прозябала. Не могли бы вы оставить все, как есть?

Совещались мы недолго, так как курс лечения был, к счастью, очевиден. Миссис К. назначили пенициллин, который, уничтожив спирохет, никак не затронул вызванные ими растормаживающие изменения в мозгу.

В результате миссис К. убила двух зайцев. С одной стороны, она наслаждается умеренной свободой от сдерживающих импульсов, чудесной вольностью мысли и чувства, с другой -- ей не угрожает больше потеря самоконтроля и дальнейшее разрушение коры головного мозга. Волшебно воскреснув и омолодившись, она надеется прожить до ста лет.