Чтение онлайн

Он чувствовал, как рушатся его гордые мечты, как готовится поглотить его злоба этих людей.

Всегда найдется человек, способный вкратце изложить общее мнение.

Лорд Скерсдейл выразил то, что чувствовали собравшиеся.

– Зачем сюда явилось это чудовище? – воскликнул он.

Гуинплен вздрогнул, словно от нестерпимой боли; он выпрямился и пылающим взором окинул скамьи:

– Зачем я сюда явился? Затем чтобы повергнуть вас в ужас. Я чудовище, говорите вы? Нет, я – народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я – человечество. Выродки – это вы. Вы – химера, я – действительность. Я – Человек. Страшный «Человек, который смеется». Смеется над кем? Над вами. Над собой. Надо всем. О чем говорит этот смех? О вашем преступлении и о моей муке. И это преступление, эту муку он швыряет вам в лицо. Я смеюсь – это значит: я плачу.

Он остановился. Шум утих. Кое-где еще смеялись, но уже не так громко. Он подумал было, что снова овладел вниманием слушателей. Передохнув, он продолжал:

– Маска вечного смеха на моем лице – дело рук короля. Этот смех выражает отчаяние. В этом смехе – ненависть и вынужденное безмолвие, ярость и безнадежность. Этот смех создан пыткой. Этот смех – итог насилия. Если бы так смеялся Сатана, его смех был бы осуждением Бога. Но предвечный не похож на бренных людей. Он совершенен, он справедлив, и деяния королей ненавистны ему. А! Вы считаете меня выродком! Нет. Я – символ. Всемогущие глупцы, откройте же глаза! Я воплощаю в себе все. Я представляю собой человечество, изуродованное властителями. Человек искалечен. То, что сделано со мной, сделано со всем человеческим родом: изуродовали его право, справедливость, истину, разум, мышление, так же как мне изуродовали глаза, ноздри и уши; в сердце ему, так же как и мне, влили отраву горечи и гнева, а на лицо надели маску веселости. На то, к чему прикоснулся перст Божий, легла хищная лапа короля. Чудовищная подмена! Епископы, пэры и принцы! Знайте же: народ – великий страдалец, который смеется сквозь слезы. Милорды! Народ – это я. Сегодня вы угнетаете его, сегодня вы глумитесь надо мной. Но впереди – весна. Солнце весны растопит лед. То, что казалось камнем, станет потоком. Твердыня рухнет. Одна трещина – и все разлетится в прах. Наступит час, и страшное сотрясение разобьет ваше иго, и в ответ на ваше гиканье раздастся грозный рев. Этот час уже наступил однажды – ты пережил его, отец мой! – этот час Господень назывался республикой: ее уничтожили, но она возродится. А пока помните, что длинную череду вооруженных мечами королей пресек Кромвель, вооруженный топором. Трепещите! Близится неумолимый час расплаты, отрезанные когти вновь отрастают, вырванные языки превращаются в языки пламени, они взвиваются, подхваченные буйным ветром, и вопиют в бесконечности; голодные скрежещут зубами; рай, воздвигнутый над адом, колеблется; всюду страдания, горе, муки; то, что находится наверху, клонится вниз, то, что лежит внизу, раскрывает зияющую пасть; тьма стремится стать светом; отверженные вступают в спор с благоденствующими. Идет народ, говорю я вам, поднимается человек; наступает конец; занимается багряная заря возмездия. Вот что кроется в смехе, над которым вы издеваетесь! В Лондоне – непрерывные празднества. Пусть так. По всей Англии – пиры и ликованье. Хорошо. Но послушайте! Все, что вы видите, – это я. Ваши празднества – это мой смех. Ваши пышные увеселения – это мой смех. Ваши бракосочетания, миропомазания, коронации – это мой смех. Празднества в честь рождения принцев – это мой смех. Гром над вашими головами – это мой смех!

Как можно было сдержаться, слыша такие слова? Смех возобновился, на этот раз с удручающей силой. Из всех видов лавы, которые извергает, словно кратер, человеческий рот, самый едкий – насмешка. Никакая толпа не в состоянии противиться соблазну жестокой потехи. Не все казни совершаются на эшафотах; любое сборище людей, будь то уличная толпа или законодательная палата, держит наготове палача: этот палач – сарказм. Нет пытки, которая сравнялась бы с пыткой глумления. Этой пытке подвергся Гуинплен. Насмешки сыпались на него градом камней и градом картечи. Он оказался в роли детской игрушки, манекена, истукана, ярмарочного силомера, который бьют по голове, пробуя крепость кулака. Присутствующие, подпрыгивая на своих местах, кричали «Еще!», покатывались со смеху, топали ногами, хватали друг друга за брыжи. Ни торжественность места, ни пурпур мантий, ни белизна горностая, ни внушительные размеры париков – ничто не могло остановить их. Хохотали лорды, хохотали епископы, хохотали судьи. Старики смеялись до слез, несовершеннолетние надрывались от смеха. Архиепископ Кентерберийский толкал локтем архиепископа Йоркского, Генри Комптон, епископ Лондонский, брат графа Нортгемптона, хватался за бока. Лорд-канцлер опускал глаза, чтобы скрыть невольную улыбку. Смеялся даже пристав черного жезла, стоявший у перил, как живое олицетворение почтительности.

Гуинплен скрестил руки на груди: он был бледен. Окруженный всеми этими лоснящимися от довольства лицами, старыми и молодыми, среди взрывов гомерического хохота, в этом вихре рукоплесканий, топота, криков «ура», среди этого безудержного ликования, этого необузданного веселья он чувствовал в душе могильный холод. Все было кончено. Он уже не мог совладать ни с выражением смеха на своем лице, ни с теми, кто осыпал его оскорблениями.

Никогда еще не проявлялся с такой очевидностью извечный роковой закон, по которому великое граничит со смешным, хохот служит отзвуком мучительного вопля, пародия следует за отчаянием. Никогда еще противоречие между кажущимся и действительным не вскрывалось с такой мучительной ясностью. Никогда еще более зловещий свет не озарял непроглядной тьмы человеческой души.

Гуинплен присутствовал при окончательном крушении своих чаяний: они были уничтожены смехом. Произошло нечто непоправимое. Упавший может встать, но человек раздавленный уже не подымется. Нелепая, всепобеждающая насмешка обратила его в прах. Отныне у него не было никакой надежды. Все зависит от среды. То, что в «Зеленом ящике» было торжеством, в палате лордов оказалось падением, катастрофой. Рукоплескания, служившие там наградою, были здесь оскорблением. Он ощутил как бы изнанку своей личины. По одну сторону была симпатия простого люда, принимающего Гуинплена, по другую – ненависть знати, отвергающей лорда Фермена Кленчарли. Притягательная сила одних и отталкивающая сила других влекли его во мрак. Ему чудилось, будто кто-то напал на него сзади. Рок нередко наносит такие предательские удары. Потом все разъяснится, но пока что судьба оказывается западней, и человек попадает в волчью яму. Гуинплену казалось, что он достиг вершины, а его осмеяли. Иные апофеозы имеют печальный конец. Существует зловещее слово – отрезвление. Это трагическая мудрость, рожденная опьянением. Застигнутый врасплох беспощадной бурей веселья, Гуинплен задумался.

Отдаться сумасшедшему смеху – то же, что плыть по воле волн. Сборище людей, охваченное неудержимым хохотом, – то же, что судно, потерявшее компас. Никто уже не знал, чего он хочет, что он делает. Пришлось закрыть заседание.

«Ввиду происшедшего» лорд-канцлер отложил голосование на следующий день. Члены палаты стали расходиться. Поклонившись королевскому креслу, лорды покинули залу. Их смех еще звучал в коридорах, теряясь где-то в отдалении. Кроме официальных выходов, во всех залах заседаний есть еще много дверей, скрытых коврами, лепными украшениями стен и нишами; просачиваясь в эти выходы, как просачивается влага в трещины сосуда, публика быстро освобождает помещение. В несколько минут зал пустеет. Такие перемены наступают быстро, почти без переходов. В местах шумных сборищ сразу же воцаряется безмолвие.

Углубившись в раздумье, можно забыть обо всем и в конце концов оказаться как бы на другой планете. Гуинплен внезапно очнулся. Он был один в пустой зале; он и не заметил, как закрыли заседание. Все пэры исчезли, даже оба его восприемника. Осталось лишь несколько служителей палаты, ожидавших ухода «его милости», чтобы покрыть чехлами мебель и погасить свет. Он машинально надел шляпу, сошел со своей скамьи и направился к большим дверям, ведшим в галерею. Когда он вышел за барьер, привратник снял с него пэрскую мантию. Он почти не обратил на это внимания. Минуту спустя он был уже в галерее.

Слуги, находившиеся в зале, с удивлением заметили, что новый лорд удалился, не поклонившись трону.

В галерее уже никого не было. Гуинплен прошел через стеклянную ротонду, откуда успели убрать кресло и столы и где не оставалось никаких следов церемонии его посвящения в пэры. Горевшие на равном расстоянии один от другого канделябры и люстры указывали путь к выходу. Благодаря этой веренице огней Гуинплену удалось легко отыскать в путанице зал и коридоров дорогу, по которой он шел в палату следом за герольдмейстером и приставом черного жезла. Он не встретил ни души, если не считать нескольких замешкавшихся старых лордов, тяжелыми шагами направлявшихся к выходу.

Вдруг среди безмолвия этих огромных пустынных зал до него долетел неясный гул человеческих голосов, необычный для такого места и в столь поздний час. Он пошел в ту сторону, откуда доносился шум, и очутился в широком, слабо освещенном вестибюле, служившем выходом из палаты. В открытую стеклянную дверь виден был подъезд, лакей с факелами, площадь и ряд карет, ожидавших у подъезда.

Отсюда и исходил шум, услышанный Гуинпленом.

Около двери, под фонтаном, в вестибюле стояла кучка людей, жестикулировавших и громко о чем-то споривших. Незамеченный в полумраке, Гуинплен подошел ближе.

Очевидно, здесь происходила ссора. Десять-двенадцать молодых лордов толпились у выхода, а какой-то человек в шляпе, как и они, стоял перед ними, гордо вскинув голову и преграждая им дорогу.

Кто был этот человек? Том-Джим-Джек.

Некоторые из лордов еще не сняли пэрской мантии, другие уже сбросили с себя парламентское одеяние и были в обыкновенном платье.

На шляпе Том-Джим-Джека развевались перья, но не белые, как у пэров, а зеленые с оранжевыми завитками; его костюм, сверху донизу расшитый золотыми галунами, был украшен у ворота и на рукавах целыми каскадами лент и кружев; левой рукой он крепко сжимал рукоять висевшей сбоку шпаги, на бархатных ножнах и на перевязи которой были вышиты золотом адмиральские якоря.

Гуинплен услышал, как он говорил, обращаясь к молодым лордам:

– Я назвал вас трусами. Вы требуете, чтобы я взял свои слова назад. Извольте. Вы не трусы. Вы идиоты. Вы все накинулись на одного. Это не трусость? Пожалуй. В таком случае это глупость. Вы слушали, но ровно ничего не поняли. Старики здесь тугоухи, а молодые тупоумны. Я принадлежу к вашей среде, а потому имею право высказывать вам эти истины. Новый лорд – человек странный, он наговорил кучу нелепостей, – согласен, но среди этих нелепостей было и много верного. Его речь была сбивчива, бестолкова, произнес он ее неумело, – не спорю; он слишком часто повторял «знаете ли вы, знаете ли вы», но человек, еще вчера бывший ярмарочным фигляром, не обязан говорить как Аристотель или как Гильберт Барнет, епископ Сарумский. Его слова о нечисти, о львах, его обращение к помощникам клерков – все это было безвкусно. Черт возьми! Кто же с вами спорит? Безрассудная, беспорядочная речь, где все перепутано, но иногда в ней проскальзывала истинная правда. Говорить так, как он, не будучи опытным оратором, – заслуга немалая. Хотел бы я увидеть вас на его месте. То, что он рассказал о прокаженных Бертон-Лезерса, – факт бесспорный. К тому же не он первый говорит глупости в парламенте. Наконец, милорды, я не люблю, когда все нападают на одного, такой уж у меня нрав, а потому разрешите мне считать себя оскорбленным. Ваше поведение не нравится мне, я возмущен. Я не очень-то верю в Бога, но когда Он совершает добрые поступки, что случается с Ним не каждый день, я готов склониться к мысли, что Он существует; поэтому я весьма признателен Ему, если только Он есть, за то, что Он извлек из общественных низов пэра Англии и возвратил наследство законному владельцу; независимо от того, на руку мне это или нет, я рад, что мокрица внезапно превратилась в орла, Гуинплен – в Кленчарли. Милорды! Я запрещаю вам держаться иного мнения. Жаль, что здесь нет Льюиса Дюраса. Он получил бы от меня по заслугам! Милорды! Фермен Кленчарли вел себя как лорд, а вы – как скоморохи. Что касается его смеха, он в нем не повинен. Вы потешались над его смехом. Нельзя смеяться над несчастьем. Вы глупцы, и глупцы жестокие. Вы ошибаетесь, если полагаете, что нельзя посмеяться и над вами: вы сами безобразны и не умеете одеваться. Милорд Хавершем! Я видел третьего дня твою любовницу – она отвратительна. Хоть и герцогиня, а настоящая мартышка. Повторяю, господа насмешники: мне очень хотелось бы проверить, сумеете ли вы связать хоть несколько слов. Болтать могут многие, говорить – далеко не каждый. Вы воображаете себя образованными людьми на том основании, что протирали штаны на скамьях в Оксфорде или Кембридже и, прежде чем усесться в качестве пэров Англии на скамьи Вестминстер-Холла, хлопали ушами на скамьях Гонвиллского или Кайского колледжа. Говорю вам в лицо: вы вели себя нагло с новым лордом.