Чтение онлайн

Вся церемония посвящения Гуинплена в звание пэра и введения в палату лордов, начиная со въезда в Королевские ворота и кончая торжественным отречением от католических догматов в стеклянной ротонде, происходила в полутьме.

Лорд Уильям Коупер не допустил, чтобы ему, канцлеру Англии, слишком подробно докладывали об уродстве молодого лорда Фермена Кленчарли; он находил ниже своего достоинства знать, что пэр может быть некрасив, и счел бы себя оскорбленным дерзостью подчиненного, который отважился бы сообщить ему такого рода сведения. Ведь любой простолюдин скажет со злорадством: «А принц-то горбат». Поэтому уродство оскорбительно для лорда. Когда королева Анна мельком упомянула о наружности Гуинплена, лорд-канцлер ограничился тем, что заметил: «Красота вельможи – в его знатности». Но в общем из ее слов и из протоколов, которые пришлось проверить и засвидетельствовать, он понял все. Предосторожности были необходимы.

Лицо нового лорда при его вступлении в палату могло произвести нежелательное впечатление. Это следовало предотвратить. Лорд-канцлер принял некоторые меры. Поменьше неприятностей – таково упорное стремление и неизменное правило всех сановных лиц. Отвращение к скандалам – неотъемлемая черта всякой важной персоны. Надлежало позаботиться о том, чтобы представление Гуинплена произошло без осложнений, подобно тому как происходит представление любого наследника пэрства.

Вот почему лорд-канцлер назначил церемонию на вечер. Канцлер, будучи привратником, quodammodo ostiarius, как говорится в нормандских хартиях, или januarum cancellorumque potestas [247] , по выражению Тертуллиана, может исполнять свои обязанности не только в самой палате, но и в преддверии ее; лорд Уильям Коупер воспользовался этим правом и выполнил все формальности посвящения лорда Фермена Кленчарли в стеклянной ротонде. Кроме того, он назначил церемонию на ранний час, чтобы новый пэр вступил в палату еще до начала вечернего заседания.

Что касается возведения в пэрское достоинство вне парламентского зала, то примеры этому бывали и прежде. Так, первый наследственный барон Джон Бошан из Холт-Касла, получивший в 1387 году от Ричарда II титул барона Киддерминстера, был принят в палату именно таким образом.

Впрочем, последовав этому примеру, лорд-канцлер поставил себя в затруднительное положение, все неудобства которого он понял только два года спустя, при вступлении в палату лордов виконта Ньюхевена.

Вследствие своей близорукости, о которой мы уже упоминали, лорд Уильям Коупер вряд ли заметил уродство Гуинплена; лорды-восприемники тоже не разглядели его: оба почти ослепли от старости.

Потому-то лорд-канцлер и остановил на них свой выбор.

Более того, лорд-канцлер, видевший только фигуру и осанку Гуинплена, нашел, что он весьма представителен.

В ту минуту, когда привратники распахнули перед Гуинпленом двустворчатую дверь, в зале находилось лишь несколько лордов: почти все они были старики. Старики так же аккуратно являются на собрание, как усердно ухаживают за молодыми женщинами. На скамье герцогов находились только два герцога. Один, белый как лунь, – Томас Осборн, герцог Лидс, другой, с проседью, – Шонберг, сын того Шонберга, который, будучи немцем по происхождению, французом по маршальскому жезлу и англичанином по пэрству, воевал сначала как француз против Англии, а затем, изгнанный Нантским эдиктом, стал воевать уже как англичанин против Франции. На скамье князей церкви в верхнем углу сидел лишь архиепископ Кентерберийский, старшая духовная особа Англии, а внизу – доктор Саймон Патрик, епископ Илийский, беседовавший с Ивлином Пирпонтом, маркизом Дорчестером, который объяснял ему разницу между габионом и куртином, между палисадами и штурмфалами: палисады представляли собой ряд столбов, водруженных перед палатками, и предназначались для защиты лагеря, штурмфалами же назывался ряд остроконечных кольев перед крепостным валом, преграждавший доступ осаждающим и не позволявший бежать осажденным; маркиз объяснил епископу, как обносят этими кольями редут, вбивая их до половины в землю. Томас Тинн, виконт Уэймет, подойдя к канделябру, рассматривал представленный ему архитектором план устройства в его английском парке в Уилтшире дерновой лужайки, разбитой на квадраты, окаймленные желтым и красным песком, речными раковинами и каменноугольной пылью. На скамье виконтов сидели, не соблюдая старшинства, старые лорды Эссекс, Оссалстоун, Перегрин, Осборн, Уильям Зулстайн, граф Рошфор и несколько молодых лордов из числа тех, что не носили париков; они окружали Прайса Девере, виконта Герфорда, и обсуждали вопрос, можно ли заменить чай настоем из остролистника. «Можно только отчасти», – говорил Осборн. «Можно вполне», – утверждал Эссекс. К их разговору внимательно прислушивался Полетс Сент-Джон, двоюродный брат Болингброка, учеником которого в известной степени был Вольтер, ибо его развитие, начавшееся в школе отца Поре, завершилось влиянием Болингброка. На скамье маркизов Томас Грей, маркиз Кент, лорд-камергер королевы, уверял Роберта Берти, маркиза Линдсея, лорд-камергера Англии, что главный выигрыш большой английской лотереи в 1614 году достался двум выходцам из Франции: Лекоку, бывшему члену парижского парламента, и бретонскому дворянину Равенелю. Граф Уаймс читал книгу под заглавием «Любопытные предсказания сивилл». Джон Кемпбел, граф Гринич, известный своей лошадиной челюстью и редкой для старика восьмидесяти семи лет игривостью, писал письмо своей любовнице. Лорд Чандос занимался отделкой ногтей. Ввиду того что предстояло королевское заседание, то есть такое, на котором корона должна была быть представленной комиссарами, два помощника привратников поставили перед троном обитую ярко-красным бархатом скамью. На втором мешке с шерстью сидел блюститель списков, sacrorum scriniorum magister, занимавший в те времена дом, в котором прежде жили обращенные в христианство евреи. На четвертом мешке два помощника клерка, стоя на коленях, перелистывали актовые книги.

Между тем лорд-канцлер сел на первый мешок с шерстью, парламентские чиновники тоже заняли свои места, кто сидя, кто стоя; архиепископ Кентерберийский, поднявшись, прочел вслух молитву, и заседание палаты началось. К тому времени Гуинплен уже вошел, не обратив на себя никакого внимания; скамья баронов, которая ему предназначалась, была ближайшей к перилам, так что ему пришлось пройти лишь несколько шагов. Лорды-восприемники сели по правую и по левую его руку, благодаря чему появление нового лорда осталось незамеченным. Никто не был предупрежден; парламентский клерк вполголоса, чуть не шепотом, прочел все документы, относившиеся к новому лорду, а лорд-канцлер объявил о его принятии в сословие пэров среди «всеобщего невнимания», как говорится в отчетах.

Все были заняты разговорами. В зале стоял тот особый гул, пользуясь которым, часто «под шумок» проводят постановления, впоследствии вызывающие удивление самих участников заседания.

Гуинплен сидел молча, с обнаженной головой, между двумя стариками, своими восприемниками, – лордом Фицуолтером и лордом Эранделом.

Необходимо заметить, что Баркильфедро, в качестве шпиона осведомленный обо всем и решивший во что бы то ни стало с успехом довести до конца свой замысел, в официальных донесениях лорд-канцлеру до известной степени скрыл уродство лорда Фермена Кленчарли, подчеркивая, что Гуинплен может усилием воли подавлять на своем лице выражение смеха и сообщать серьезность своим изуродованным чертам. Баркильфедро, быть может, даже преувеличил эту способность. Впрочем, какое могло все это иметь значение в глазах аристократии? Ведь сам лорд-канцлер Уильям Коупер был автором знаменитого изречения: «В Англии восстановление в правах пэра имеет большее значение, чем Реставрация короля». Разумеется, красоте и знатности следовало бы быть неразлучными; досадно, что лорд обезображен; такова злобная насмешка судьбы, но, повторяем, разве это может отразиться на его правах? Лорд-канцлер принял известные предосторожности и поступил правильно, но если бы они и не были приняты, кто мог бы помешать пэру вступить в палату лордов? Разве родовитость и принадлежность к царствующему дому не искупают любого уродства и увечья? Разве в древней фамилии Кьюменов, графов Бьюкен, угасшей в 1347 году, не передавался из рода в род, наравне с пэрским достоинством, дикий, хриплый голос, так что по одному этому звериному рыку узнавали отпрысков шотландского пэра? Разве отвратительные кроваво-красные пятна на лице Цезаря Борджа помешали ему быть герцогом Валантинуа? Разве слепота помешала Иоанну Люксембургскому быть королем Богемии? Разве горб помешал Ричарду III стать королем Англии? Если вдуматься как следует, то окажется, что увечье и безобразие, переносимые с высокомерным равнодушием, не только не умаляют величия, но даже поддерживают и подчеркивают его. Знать так величественна, что ее не может унизить уродство. Такова другая, не менее важная сторона вопроса. Как видит читатель, ничто не могло воспрепятствовать принятию Гуинплена в число пэров, и благоразумные предосторожности лорд-канцлера, полезные с тактической точки зрения, оказались излишними с точки зрения аристократических принципов.

При входе в залу Гуинплен, следуя наставлению герольдмейстера и напоминаниям обоих восприемников, поклонился «королевскому креслу».

Итак, все было кончено. Он стал лордом.

Он достиг той чудесной вершины, перед ослепительным сиянием которой всю жизнь с ужасом преклонялся его учитель Урсус. Теперь Гуинплен попирал ее ногами.

Он находился в самом блистательном и самом мрачном месте Англии.

Это была древнейшая вершина феодализма, на которую в продолжение шести веков взирали Европа и история. Страшное сияние, вырывавшееся из царства тьмы.

Он вступил в круг этого сияния. Вступил безвозвратно.

Он был теперь в своей среде, на своем месте, как король на своем.

Отныне ничто уже не помешает ему остаться здесь.

Королевская корона, которую он видел над балдахином, была родной сестрой его собственной короне. Он был пэром, подданным этого трона.

Перед лицом королевской власти он олицетворял собою знать. Он был меньше чем король, но подобен ему.

Кем был он еще вчера? Скоморохом. Кем стал сегодня? Властелином.

Вчера он – ничто, сегодня – все.

Столкнувшись внезапно в глубине одной души, ничтожество и могущество стали двумя половинами одного и того же сознания.

Два призрака – призрак нищеты и призрак благоденствия, – овладев одной и той же душой, влекли ее каждый в свою сторону. Эти братья-враги, бедность и богатство, вступив в трагическое единоборство, делили между собою разум, волю и совесть одного человека. Авель и Каин воплотились в одном лице.

Мало-помалу скамьи палаты заполнились. Начали появляться лорды. В порядке дня стоял билль об увеличении на сто тысяч фунтов стерлингов ежегодного содержания Георгу Датскому, герцогу Кемберлендскому, супругу королевы. Кроме того, было объявлено, что несколько биллей, одобренных ее величеством, будут представлены в палату коронными комиссарами, которые имеют право и обязаны утвердить их; тем самым заседание приобретало значение королевского. Все пэры были в парламентских мантиях, накинутых поверх придворных или обычных костюмов. На всех были одинаковые мантии, такие же, как и на Гуинплене, с той лишь разницей, что у герцогов было по пять горностаевых, обшитых золотом полос, у маркизов – по четыре, у графов и виконтов – по три, а у баронов – по две. Лорды входили группами, продолжая беседу, начатую еще в коридорах. Некоторые появлялись поодиночке. Одеяния были парадными, в позах же и в словах не было ничего торжественного. Все входящие кланялись трону.

Пэры все прибывали. Эти обладатели громких имен входили в залу почти без церемониала, так как посторонней публики не было. Вошел Лестер и пожал руку Личфилду; затем явились Чарльз Мордаунт, граф Питерборо, и Монмут, друг Локка, по инициативе которого он в свое время предложил переливку денег; Чарльз Кемпбел, граф Лоудоун, которому что-то нашептывал Фук Гревилл, лорд Брук; Дорм, граф Карнарвон; Роберт Сеттон, барон Лексингтон, сын того Лексингтона, который посоветовал Карлу II прогнать историографа Грегорио Лети, недостаточно догадливого, чтобы быть историком; красивый старик Томас Белласайз, виконт Фалькомберг; трое двоюродных братьев Ховардов: Ховард, граф Биндон, Боур-Ховард, граф Беркшир, и Стаффорд-Ховард, граф Стаффорд; Джон Ловелас, барон Ловелас, чей род прекратился в 1736 году, что позволило Ричардсону ввести Ловеласа в свой роман и создать под этим именем тип. Все эти лица, выдвинувшиеся либо в области политики, либо на войне и прославившие собою Англию, смеялись и болтали. Это была сама история в домашнем халате.