Чтение онлайн

– Могу я сказать кое-что такое, что могло бы тебя обидеть?
– спросил Раулинс.

– Ты меня обидеть не в состоянии. Но попробуй.

– Я думаю, что у тебя деформированное мировоззрение. За все эти проведенные тут годы ты утратил перспективу.

– Нет. Именно здесь я научился смотреть надлежащим образом.

– Ты ставишь человечеству упрек в том, что оно состоит из людей и значит, не легко иметь дело с кем-то вроде тебя. Если бы мы поменялись местами, ты бы понял. Пребывание рядом с тобой вызывает боль. Боль! Даже в эту минуту я немного поближе ощущаю ее каждым своим нервом. Будь я намного поближе к тебе - я бы разрыдался. Ты не можешь потребовать, чтобы люди моментально приспосабливались к тебе. Даже твоим любимым понадобилось бы...

– У меня не было никаких любимых.

– Ведь ты же был женат.

– Это все кончилось.

– Ну, любовницы.

– Ни одна из них не могла меня вынести, когда я вернулся.

– Друзья.

– Разбежались, - сказал Мюллер.
– Только пятки засверкали.

– Ты не давал им времени.

– Я им дал достаточно времени.

– Нет, - убежденно возразил Раулинс. Он не мог больше вынести и вскочил со скамьи.
– А теперь я скажу тебе кое-что такое, что тебе и вправду покажется неприятным, Дик. Мне очень жаль, но я должен.

– Все, что ты сказал, это бредни на манер тех, каких я наслушался в университете. Наивность студента со второго курса. Этот мир достоин сожаленья, повторяешь ты. Мерзкий, мерзкий. Ты видел, каково человечество в действительности, и не желаешь иметь с ним дела. Каждый так говорит, когда ему восемнадцать лет. Но это проходит. Мы психически организуемся и видим, что Вселенная достаточно приятное место, и что все люди стараются, как могут... Да, мы не совершенны, но мы и не чудовища. Когда тебе восемнадцать лет, у тебя нет права на такие высказывания. Я же получил это право давным-давно. Я пришел к ненависти трудной и долгой дорогой.

– Тогда почему ты остался при своих юношеских убеждениях? Ты ведешь себя совершенно так, словно ты любуешься собственным несчастьем. Кончай с этим. Возвращайся с нами на Землю и забудь о прошлом. Или, хотя бы прости.

– Не забуду. И не прощу.

Мюллер поморщился. Неожиданно он испытал страх, что весь задрожал. А если это правда? Если существует способ исцеления? Покинуть Лемнос? Что-то я расстроился. Парнишка прав: веду себя как студент-второкурсник. Не иначе. Неужели я такой мизантроп? Нет. Это он меня вынудил. Спора ради. И теперь тешится своей победой. Но ведь лечение наверняка невозможно. Ловко парень смог преподать: вру мол, хотя и сам не знаю зачем. Он хочет поймать меня в какую-то ловушку, заманить на их корабль. А если он не лжет? Почему бы мне и не вернуться на Землю? Мюллер с трудом дал себе на это ответ. Это страх сдерживает. Вновь увидеть эти миллиарды людей... Броситься в круговерть жизни... Девять лет я провел на необитаемом острове и теперь боюсь возвращения.

Его охватило безмерное отчаяние, когда он отдал себе отчет в неприятных, но неоспоримых фактах. Человек, который возжелал стать богом, оказался жалким одиночкой, цепляющимся за свою самоизоляцию, сходящим с ума и презрительно отвергающим помощь. Это невесело, подумал Мюллер. Это весьма невесело.

– Я чувствую, - сказал Раулинс, - как запах твоих мыслей меняется.

– Чувствуешь?

– Ничего конкретного. Ты был такой самоуверенный, непоколебимый. А в эту минуту мне видится что-то вроде... тоски... что-то жалобное...

Мюллер изумился:

– Никто никогда не говорил мне, что способен различать значения излучения. Никто! Мне лишь говорили, что находиться в моем обществе мучительно. Невыносимо.

– Так от чего же ты так растрогался? Это я явственно ощутил. От мыслей о Земле?

– Возможно.

Мюллер снова замкнулся. Сжал зубы. Поднялся и неторопливо подошел к Раулинсу, наблюдая, как тот борется с собой, чтобы не показать тревоги. Затем сказал:

– Не пора ли тебе вернуться к своим археологическим занятиям, Нед? Твои коллеги будут вновь недовольны тобой.

– У меня есть еще немного времени.

– Уже нет. Иди.

Вопреки ясному приказу Чарльза Бордмана Раулинс настоял, чтобы вернуться прямо в лагерь в зоне "Ф" под тем подтекстом, что он должен доставить новую бутылку напитка, которую он в конце концов все-таки смог выпросить у Мюллера. Бордман хотел выслать кого-нибудь за бутылкой, чтобы избавить его от риска не отдохнув преодолеть силки зоны "Ф". Ему же, однако, нужен был непосредственный контакт. Он чувствовал себя безгранично потрясенным. И знал, что он во все большей и большей растерянности.

Бордмана он застал за обедом. Перед стариком помещалась плита из темного полированного дерева, инкрустированная деревом светлым. В прекрасных керамических сосудах помещались овощи в сахаре, зелень в коньячном соусе, мясные экстракты, пикантные приправы. Бутылка вина темно-сливового цвета возвышалась рядом с его мясистой рукой. Разные загадочные таблетки располагались в углублениях вытянутой пластины из черного стекла. Время от времени Бордман совал одну из них в рот. Достаточно долго он делал вид, что не видит гостя, стоящего у входа в эту часть палатки.

– Я тебе сказал, чтобы ты не приходил, Нед, - сказал он наконец.

– Это от Мюллера.
– Раулинс поставил бутылку рядом с вином.

– Чтобы поговорить со мной, вовсе нет нужды приходить ко мне в гости.

– С меня довольно всех этих разговоров на расстоянии. Мне надо было с тобой увидеться.
– Раулинс стоял, поскольку сесть ему не предложили, в явной растерянности от того, что Бордман даже не прервал обед.
– Чарльз... я думаю, что я больше не смогу ему врать.

– Сегодня ты лицемерил первоклассно, - заметил Бордман, потягивая вино.
– Весьма убедительно.

– Да, я учусь лгать. Но что из этого? Ты же его слышал. Он испытывает отвращение к человечеству. Он в любом случае не захочет сотрудничать с нами, когда мы извлечем его из лабиринта.

– Он не искренен. Ты сам это заметил, Нед. Глупый щенячий цинизм. Этот человек любит людей. Именно потому он так себя и вел... поскольку он измеряет их этой своей любовью. Но она не переходит в ненависть. На самом деле - нет.

– Ты сам не был, Чарльз. Ты с ним не говорил.

– Я наблюдал. Я присутствовал, вслушивался в него. Я ведь уже сорок лет знаю Дика.

– Только последние девять лет не в счет. Те, за которые он так переменился.

Раулинс согнулся чуть ли не пополам, чтобы смотреть в глаза сидящему Бордману. Бордман насадил засахаренную грушу на вилку, уравновесил ее и лениво поднес к губам. Он намеренно меня игнорирует, подумал Раулинс.

– Чарльз, - снова начал он.
– Будь же серьезным. Я хожу туда и рассказываю Мюллеру жуткую ложь. Я очаровываю его этим исцелением, а он мне все мои предложения швыряет назад в лицо.

– С оговоркой, что он не верит в такую возможность. Но он уже поверил, Нед. Он просто боится покинуть свое убежище.