Черная мантия. Анатомия российского суда
Шрифт:
Адвокат Яшина Закалюжный спросил свидетеля о событиях 17 марта 2005 года.
Ефремов: «Яшин прибыл ко мне накануне дня, когда было совершено покушение. Это я потом, по телевизору, утром узнал, что были эти события. Мы поговорили, выпили, он у меня ночевал, часов в 12 дня ушел».
Закалюжный: «В 9-10 часов утра Яшин еще с Вами находился?»
Ефремов: «Да. Потом разбежались: он — на метро, я — в магазин».
Закалюжный: «Яшин ездил в Чечню?»
Ефремов кивает: «Да, ездил. Привозил материалы для журнала».
Закалюжный: «Какими документами он пользовался для поездки? У него было журналистское удостоверение?»
Ефремов: «Было, на имя Степанова».
Закалюжный: «Вы получали от Яшина фотоматериалы для журнала?»
Ефремов: «Да».
Адвокат Першин: «С какой целью выписываются журналистские удостоверения на псевдоним?»
Ефремов: «Это часто бывает, когда специалисту нельзя засвечиваться, что он работает как журналист».
Защита, жалея инвалида, отступает с вопросами, и в допрос тут же напористо вклинивается прокурор Каверин: «В какой роли Яшин работал в Вашем журнале?»
Ефремов объясняет роль военного консультанта в журнале: «Он участник войны в Афганистане, военный человек. Я его и привел для освещения реального положения в армии».
Прокурор: «Контракт у Вас с ним был?»
Ефремов: «Нет, контракта не было. У нас такого не бывает. Приходите, приносите материал, если подходит — будет опубликован».
Прокурор: «У Яшина было журналистское образование?»
Ефремов с нарастающим усилием выговаривает: «Вот этого я не знаю».
Прокурор: «Вы удостоверение Яшина видели?»
Ефремов: «Видел».
Прокурор: «Назовите дату, когда Вы с Яшиным находились дома?»
Ефремов: «Не могу сказать точно. Просто я сидел с ним, а потом узнал, что в это время было покушение».
Прокурор: «А до того дня Яшин оставался у Вас ночевать?»
Ефремов уже порядком устал, бормочет с трудом: «Бывало. Приходил помочь, приносил чего-то. Бытовые вопросы решал, меня ведь парализовало».
Прокурор безжалостно: «Когда в тот день Вас посещал Яшин, кто его еще видел?»
Ефремов в изнеможении: «Никто. Дети спали у себя в комнате».
Прокурор не отпускает его из цепких когтей допроса: «Можете уточнить время, когда к Вам Яшин приехал?»
Ефремов: «Вечером уже. Часов в 22».
Прокурор: «Утром его кто-нибудь видел?»
Ефремов тяжко вздыхает: «Думаю, нет. Дети в школу ушли».
Прокурор ядовито: «Когда же Яшин проснулся?»
Ефремов, приподняв здоровое плечо: «Может, часов в девять».
Прокурор буквально въедается в больного: «В котором часу Вы репортаж по телевизору видели?»
Ефремов вяло отбивается: «Часов в 11–12».
Прокурор не отстает: «Яшин у Вас дома был или уже ушел?»
Ефремов почти на издыхании: «Точно не помню».
Прокурор: «Вы с Яшиным после этого еще встречались?»
Ефремов: «Нет, до ареста не встречались».
Эстафету допроса тут же подхватывает молоденькая Колоскова, подручная прокурора, в голосе которой скептицизм вибрирует мелодичными, но жестокими нотами: «Для чего к Вам Яшин в тот день приходил?»
Ефремов бесхитростно: «Он достал деньги для журнала».
Колоскова испытующе: «Вы воспользовались этими деньгами?»
Ефремов: «Да, они пошли на выпуск журнала ко Дню Победы — это было пять или семь тысяч рублей».
Колоскова ускоряет темп допроса: «Яшин в тот вечер много выпил?»
У Ефремова впервые на лице что-то вроде улыбки: «Да как Вам сказать — по граммам или в каком состоянии он был? Нормально выпил».
Колоскова не сбавляет темпа: «Яшин всегда носил бороду?»
Хорошо заметно, что Ефремову невмочь уже стоять у трибуны: «Нет, не всегда. Тогда у меня он был без бороды».
Колоскова: «В тот вечер он почему остался ночевать?»
Ефремов: «Поздно было и нетрезв. Метро уже не ходило».
Экзекуцию допроса продолжил Шугаев: «Что-то непонятно. Вы сказали, что выпили бутылку коньяка, почему же тогда Яшин был так пьян? Он что, падал у Вас на глазах? Он что, не мог добраться домой?»
Ефремов помолчал, не без уважения оценивая тучную комплекцию чубайсовского адвоката, которого и две бутылки не свалят с ног. С Яшиным по количеству алкоголя на килограмм веса не сравнить: «Видимо, не мог».
Шугаев, как опытный допросчик, резко меняет тему, чтобы застать свидетеля врасплох: «В чем Яшин был одет?»
Ефремов даже пытается усмехнуться: «Я не помню во что я был одет».
Шугаев: «Яшин состоял в каких-либо экстремистских организациях?»
Ефремов озадаченно: «Не знаю».
Шугаев: «Как Яшин относился к лицам других национальностей, например, к евреям?»
Ефремов таращит глаза: «Не знаю».
Шугаев: «А к Чубайсу он как относился?»
Ефремов: «Никак не относился, мы это не обсуждали».
Шугаев: «Почему Вы, обладатель такой важной информации, не явились к следователю и не рассказали обо всем?»
Ефремов беспомощно двинул ногой: «Я и хожу-то лишь по квартире да вокруг дома».
Адвокат Чубайса Коток поспешил выступить заботником о здоровье свидетеля, как добрый следователь после злого: «Вы были в таком тяжелом состоянии и это позволило-таки выпивать Вам с Яшиным?»
Ефремов кивнул: «Мне врачи разрешили по 70 грамм во второй половине дня».
Стало понятным, почему Яшин не смог в тот вечер добраться до дома. Принял без малого поллитра коньяка, принял на свое счастье, иначе ночевал бы у себя дома и не было бы у него никакого алиби, ведь жены обвиняемых, как свидетели, прокурорами и судьями вообще в расчет не берутся.
Промучив разбитого инсультом беднягу битых два часа, обвинение потребовало огласить показания свидетеля, данные им на суде два года назад. Пошел третий час пытки. В оглашенных показаниях по сравнению с только что услышанным, новым оказалось лишь одно — живая жена Ефремова. Прокурор Каверин не замедлил уличить: «Вы говорили прежде, что Вашей жены не было дома, что она ушла. Теперь говорите, что она умерла».
Ефремов растерялся, губы его жалко задергались, подбородок задрожал, он едва сдерживал рыдание: «Да как же так! Жена у меня умерла в 2002 году. Кто ж такое записал, что жена куда-то ушла. Куда ушла?! Ведь навсегда ушла! Да как же это так?!»