Чтение онлайн

Делая ставку на негласное сотрудничество с осведомителями «из высшего эшелона», бюро сознавало и, более того, благосклонно принимало тот факт, что его источники активно вовлечены в криминальную деятельность. Это и определяло их принадлежность к избранной касте. Они были преступниками, связанными с коза ностра. Заключая сделку с Уайти, ФБР вполне отдавало себе отчет в том, с кем имеет дело. Игорный бизнес и ростовщичество, приносившие Балджеру доход, входили в условия соглашения. Оставалось неясным, как быть с другими преступлениями. И что же случилось дальше?

В конце пятидесятых годов ФБР установило правила, регламентировавшие вербовку осведомителей и их курирование. В последующие годы эти нормы пересматривались и совершенствовались, особенно во второй половине семидесятых, когда генеральный прокурор США Эдвард Х. Леви поручил министерству юстиции ограничить работу ФБР с информаторами жесткими правовыми рамками. Изданные министерством положения вошли впоследствии в служебные инструкции бюро. К концу десятилетия ФБР указывало в своих отчетах, что на него активно работают 2 847 осведомителей, приписанных к 59 отделениям. Кто знает, сколько из них принадлежало к элитарному «высшему эшелону»?

В работе кураторов служебные инструкции ФБР считались основой основ, альфой и омегой. К примеру, агенту предписывалось, устанавливая контакт с информатором, оценить, насколько надежен данный источник, и определить возможности использования различных мотиваций к сотрудничеству. Свои соображения куратору предлагалось изложить в «Отчете о пригодности». В качестве возможных мотиваций рассматривались деньги, месть и желание добиться конкурентного преимущества над другими гангстерами. Если ФБР удавалось ослабить конкуренцию в преступном мире, осведомитель безусловно оказывался в выигрыше.

Особое место в положениях министерства занимал раздел «предостережений», о которых агенту полагалось регулярно напоминать своим информаторам, чтобы договор о сотрудничестве не превратился в удобную ширму, а то и попросту в «крышевание». Осведомителю не следовало считать себя сотрудником ФБР или ожидать, что бюро защитит его от ареста и судебного преследования за совершенные преступления. Более того, информатора предупреждали о недопустимости любого правонарушения, связанного с насилием, включая планирование преступления и подстрекательство к его совершению.

Служебные инструкции включали и строгие «ограничительные директивы», призванные оградить агента от попыток его скомпрометировать или, хуже того, коррумпировать. Уделяя серьезное внимание контролю безопасности конфиденциального сотрудничества, юридическое ведомство признавало величину риска, связанного с тесными контактами агентов с преступным сообществом. Министерские положения подчеркивали особую важность «взвешенных оценок» и «пристального надзора» за работой сотрудников ФБР с лицами, привлеченными к негласному содействию, главным образом для того, чтобы «сами государственные органы не оказались виновными в нарушении закона». Во исполнение требований министерства за работой куратора с завербованным им осведомителем должен был наблюдать другой агент ФБР. Чтобы убедиться, что ситуация не вышла из-под контроля, а удерживается в строгих рамках законности, проверяющему – сотруднику того же отдела, что и куратор, надлежало периодически встречаться со «сладкой парочкой» и пристально следить за их «любовными играми». Отчеты осведомителя полагалось скрупулезно проверять, оценивая достоверность и точность. Агентам категорически запрещалось поддерживать неформальные отношения или деловые связи со своими «подопечными». И разумеется, на обмен подарками было наложено табу.

На бумаге положения министерства выглядели безупречно и казались неприступной стеной между миром криминала и Федеральным бюро расследований, но в реальности они оставляли достаточно пространства для маневра. Хотя законом особо оговаривалось, что информаторы ФБР не могут быть вовлечены в преступную деятельность, в другом параграфе допускалось, что осведомитель «с санкции бюро» вправе нарушить закон, если «ФБР сочтет, что подобное нарушение необходимо для получения информации, направленной на обеспечение интересов правосудия». Директивы призывали сотрудников бюро не злоупотреблять этой лазейкой, однако решение об участии осведомителя в противоправных действиях принимали федеральные агенты на местах, такие как Джон Коннолли, Пол Рико и Деннис Кондон. Главное управление ФБР в Вашингтоне слабо контролировало региональные отделения; бюро выдавало «индульгенции на преступление», не согласуя свои действия с кем-то извне, в частности – с экспертами министерства юстиции. Отчета от него никто не требовал. Подобные вопросы относились к компетенции ФБР и считались внутренним делом. Уступая доводам руководства бюро, Леви и другие чиновники министерства согласились, что это единственно возможный способ сдержать «священную клятву» федерального агента – обеспечить конфиденциальность сотрудничества информатора с ФБР. Внешний контроль увеличивал риск, что личность осведомителя будет раскрыта, тогда как в основе работы бюро лежал принцип неразглашения информации. Негласному источнику изначально обещали «сделать все возможное, чтобы сохранить полную конфиденциальность его отношений с ФБР».

Джона Коннолли вполне устраивало это условие, ведомственная вариация клятвы верности, знакомой всякому, кто вырос на улицах Саути: «Никогда не отворачивайся от друзей и всегда держи данное слово». Но Саути это одно, а ФБР – другое. Хотя кураторы пользовались значительной свободой маневра и не мешали информаторам укреплять свои позиции в преступном мире, служебные инструкции требовали, чтобы федеральный агент уведомил министерство юстиции, если вдруг станет известно, что его осведомитель замешан в «несанкционированных» преступлениях, не имеющих отношения к сделке с ФБР, особенно в насильственных действиях. «Агент не должен ни при каких обстоятельствах пытаться скрыть правонарушение, совершенное одним из его информаторов» – это предписание считалось краеугольным принципом работы бюро. Узнав о преступлении, ФБР оказывалось перед выбором: сообщить о нем в другое правоохранное ведомство, что повлечет за собой расследование, или доложить в прокуратуру и совместно решить, возможно ли закрыть глаза на «внеплановое» преступное деяние, учитывая особую ценность информатора. В любом случае бюро приходилось действовать. Прежде всего оценить статус осведомителя, а затем приоткрыть плотную завесу таинственности, всегда окружавшую эту могучую неприступную крепость: вынести сор из избы.

Но правила хороши тогда, когда они исполняются. В Бостоне Пол Рико уже наглядно показал, как вертеть законом по своей прихоти или попросту его не замечать. Казалось, бостонские агенты принимали во внимание лишь тот параграф, что пришелся им по вкусу: «Успешная реализация программы конфиденциального сотрудничества с информаторами из верхушки преступного сообщества требует от федеральных агентов активных действий и творческого подхода». При желании от остальных правил можно отмахнуться, посчитали сотрудники бостонского отделения.

Разумеется, подобное происходило не только в Бостоне. Везде и всюду агенты-оперативники учились ловко лавировать, продираясь сквозь дебри предписаний, старались следовать инструкциям, давая при этом своим осведомителям как можно больше свободы, и все ради того, чтобы поток информации не иссякал. Силовые ведомства не подчиняются даже законам всемирного тяготения, устанавливая собственный порядок, что и привело к разрыву между теорией и реальностью. В семидесятые годы ФБР активно сотрудничало с осведомителем из ку-клукс-клана, куратор стряпал свои отчеты, ловко латая прорехи. Как выяснилось позднее, работая на ФБР, «рыцарь невидимой империи» Гари Томас Роу совершил целую череду преступлений, включая убийство. В бюро об этом знали, но закрывали глаза на «вольности» куклуксклановца, оберегая ценный источник. Федералы вели рискованную игру.

История Стиви Флемми – показательный пример несовершенства системы. В 1966 году Стрелок подробно поведал агенту ФБР, как жестоко избил одного мелкого мошенника, вовремя не вернувшего долг. Жертве пришлось наложить «не меньше сотни швов» на голову и лицо, если верить написанному Рико отчету об этом инциденте. Однако составлением бумаги все и закончилось: агент ничего не предпринял. В 1967 году Флемми часто рассказывал Рико о своей подпольной футбольной лотерее и о махинациях с билетами – о взлетах и падениях, когда деньги текли рекой или сочились тонким ручейком. В 1968 году Стиви делился откровениями об «акульем промысле», описывая, как пускал в оборот казну Ларри Дзаннино. Флемми брал у Дзаннино ссуды под один процент в неделю и давал их в рост под пять процентов в неделю, что обеспечивало ему годовую прибыль в 260 процентов. Он даже прозрачно намекал, что убил братьев Беннетт, но Рико, казалось, затыкал уши, не желая ничего слышать. Ведь агент не только пообещал Флемми, что ФБР не станет использовать сведения о его подпольной лотерее и ростовщичестве, но и дал слово в нарушение всех законов защитить его от других правоохранительных ведомств. Разумеется, Стиви с полным основанием мог считать себя избранным.

Достойным последователем Рико стал Джон Коннолли.

Уладив дело Грина, Коннолли полагал, что может вздохнуть спокойно, извлекая все возможные выгоды из сотрудничества с Балджером и Флемми, но тут возникла новая помеха. На этот раз два предпринимателя из местной компании под названием «Нэшнл мелотоун», специализирующейся на установке и обслуживании торговых автоматов, обратились в ФБР с жалобой на грубые хищнические методы, применяемые их конкурентами, Балджером и Флемми. Гангстеры шли напролом в погоне за наживой. Запугивая владельцев баров и магазинов на окраинах Бостона, они требовали, чтобы те заменили торговые автоматы «Мелотоун» машинами фирмы, подконтрольной рэкетирам.