Чтение онлайн

Председатель колхоза, товарищ Шпиляков, через год пошел на повышение. Дорос затем аж до зампреда облисполкома.

— Здравствуйте, дедушка Макар! — обрадовано воскликнул я, подойдя поближе.

Он вскинул голову и внимательно оглядел меня своими прищуренными глазами.

— Дима! — узнал он меня. — Вот ты какой стал! А ведь был махонький-махонький! Едва до живота мне доставал. Ну, как живешь, как поживаешь?

— Поживаю нормально, — ответил я. — Вы-то как?

— Да вот, брожу в своей вечности. Скучно здесь. Зато спокойно. Ни забот, ни хлопот. Шпилякова недавно встретил. Плюнул в рожу его бесстыжую. Это же он, сволочь, меня тогда загубил. Пришел вечерком в сторожку, бутылку из кармана вытащил. "Давай, — говорит, — по рюмашке. Радость у меня большая. Внук родился". Вранье оно, насчет внука-то, было. Но как тут проверишь? Понимал, что на работе нельзя. Но с другой стороны, как человеку отказать? Ведь по себе знаю, как это радостно, когда внуки рождаются. Махнул рукой, и говорю: "Ладно, давай по одной". Не знаю я, чего он туда подмешал, но только едва я ту рюмку выпил, как тут же в беспамятстве очутился. А он мне в глотку все остальное влил, склад поджег, и был таков. Все потом на меня свалили. Мол, я виновник пожара. В милиции даже в голову никому не пришло, что Шпиляков этим пожаром свое воровство прикрывал. А может, и пришло, да просто возиться не захотели. Списать все на погибшего сторожа было удобнее. А недостачи на этом складе, скажу тебе, было тогда лет на восемь с конфискацией. Как говорится, в особо крупных размерах.

— Да-а-а! — протянул я. — Бывают же на свете такие сволочи!

— А на этом свете много таких сволочей, — вздохнул дед Макар. — Жизнь — она штука несправедливая. В выигрыше зачастую оказывается тот, кто ничего не боится, кто не гнушается самым мерзким и постыдным. Вот так, Дима, учти это…

— 17 —

Меня разбудил дикий, пронзительный крик. Я подскочил так, словно под меня подтекла раскаленная вулканическая лава. Дед Макар тут же исчез, туман мгновенно растворился, и моим глазам предстала Юля. Освещенная лучами едва поднявшегося над горизонтом солнца, она стояла возле василистника и испуганно смотрела куда-то вниз. Я в два прыжка подскочил к ней. Меня пронзил ледяной холод, по спине пробежала дрожь, а глаза непроизвольно расширились.

— Господи! — охнул я.

Из травы выглядывали ноги Попова. Нервно сглотнув слюну, я протянул руки вперед и раздвинул заросли. Ваня неподвижно лежал на земле. Его голова была скрыта под сгибом правой руки. Его левая рука также была согнута, и упиралась кулаком в шею, словно стремилась что-то от нее оторвать. Я оглянулся. Патрушева закрыла лицо руками. Ее глаза наполнились ужасом. Мне отчаянно не хотелось верить, что все видимое мною — наяву.

— Может, он просто спит? — с робкой надеждой пробормотал я и шагнул вперед. Юля последовала за мной. Мы присели. Я слегка потормошил Попова за плечо. Ваня не шелохнулся. Его правая рука съехала вниз, и нам открылась смертельная бледность его лица. Наш спутник был мертв. Его шею прорезала тонкая красная полоса, точно такая же, какую мы ранее видели на шее Вишнякова. Его обращенные вверх глаза выражали безмерное отчаяние. Мои руки бессильно опустились.

— Как же это? — прохрипел я.

Очень трудно подобрать слова, чтобы в полной мере выразить ту горечь, которая овладела мною. Этой ночью я дежурил вторым, после Юли. Все было тихо и спокойно. Не было даже малейшего намека, что рядом таится какая-то опасность. Вокруг все словно вымерло. Когда я сдавал Попову смену, мне даже в голову не приходило, что я вижу его живым в последний раз.

— Покоя, — пожелал ему я.

— К черту, — немного невпопад ответил он.

Это были его последние слова.

Кто его задушил? Когда? За что?

Патрушева продолжала смотреть на Ваню, как завороженная. Казалось, она не верила, что перед ней всего лишь его безжизненное тело. Она словно ждала, что сейчас он проснется и встанет перед нами, как ни в чем не бывало, жив и невредим. Но тут из его широко раскрытого рта вылезла какая-то мерзкая букашка, и, не спеша, засеменила по его щеке. Это пренеприятное зрелище уничтожило в Юле последние иллюзии. Она опомнилась, вскрикнула, застонала, плашмя упала на землю и забилась в отчаянной истерике. Я обхватил ее руками, прижал к себе и попытался поднять. Патрушева сопротивлялась. Когда мне, наконец, удалось поставить ее на ноги, я изо всех сил потащил ее в сторону от этого страшного места. Юля сотрясалась в рыданиях. Она задыхалась и глотала воздух, точно захлебывалась в воде.

— Я же говорила! — сквозь слезы кричала она. — Я же чувствовала, что кто-то из нас станет следующим!

Чьи-то невидимые руки беззастенчиво толкали меня вперед. Наверное, это был страх. Бежать! Мчаться прочь! Что было сил! Куда угодно! Только бы скрыться от шедшей за нами буквально по пятам смерти…

Я замолчал. События того трагического утра предстали в моем воображении в воссозданной реальности. Я снова почувствовал ужас, беспомощность и растерянность — все то, что тогда овладело мною. Продолжать рассказ было трудно. Слишком горькими и тяжелыми оказались эти воспоминания. До меня донесся тяжелый вздох. Я повернул голову и увидел Виктора Михайловича. Он сидел возле двери на стуле. Увлекшись своим повествованием, я даже не заметил, как он вошел.

Майор, нахмурив лоб, торопливым почерком продолжал записывать мои показания. В его глазах читалась задумчивость. Закончив предложение, он вопросительно посмотрел на меня.

— Может, сделаем перерыв? — учтиво предложил он.

Сперва я вознамерился согласиться. Мне не хотелось больше ни о чем говорить. Мне хотелось остаться одному, бухнуться в подушку, и дать волю слезам. Но я понимал, что майор не отстанет от меня, пока не разузнает все от и до. Чем быстрее я все ему расскажу, тем быстрее закончатся его утомительные визиты, и тем скорее я смогу выбросить все пережитое из своей головы. Так уж устроена психика человека. Все свои беды и неприятности он стремится забыть, чтобы они не отравляли его дальнейшую жизнь. Память о них содержится в его разуме, как прочерченная в пыли линия, которая по мере своего продвижения становится все более и более неясной, и в своем конце уже практически неразличима. Поэтому я помотал головой и твердо произнес:

— Нет. Давайте продолжать.

Сделав над собой усилие, и собрав всю волю в кулак, я продолжил рассказ…

После того, как я оттащил Юлю от мертвого тела Вани, мы схватили свои рюкзаки и, испуганно озираясь по сторонам, бросились прочь. Нами владел дикий ужас, навеянный лицезрением смерти, которая открылась перед нами всей своей неприглядностью и жестокостью.

Сергей, Лиля, Алан, Ваня — ребята, с которыми мы еще совсем недавно общались, разговаривали, шутили, смеялись, теперь валялись и гнили в дебрях этого проклятого леса, бледные, неподвижные, окоченевшие, покрытые мерзкими букашками, пожиравшими их плоть. А рядом было нечто неведомое и страшное, которое неотступно преследовало нас, и поочередно пополняло нами черный список своих жертв. Это кошмарное видение неотступно стояло перед нашими глазами, и за ним меркло все.

В наших душах царила пустота. Наш разум словно оказался вдруг каким-то образом выжжен, и наше сознание управлялось лишь слепым инстинктом самосохранения. Окружающий мир словно подавил нас под себя. Он был таинственен, чужд и враждебен. Угрюмые столетние деревья смотрели на нас с неприязнью. Гниющие пни, скрытые в высокой траве, исподтишка заставляли нас спотыкаться. Заросли колючего элеутерококка расцарапали наши руки почти до крови. Каждая ветка, словно в насмешку, сбрасывала нам за шиворот обильную росу. Но больше всего нас изводил гнус. Комары, мошки, мокрецы, слепни не давали нам ни минуты покоя. В этом мрачном, первобытном мире все было против нас. Нас отсюда выгоняли, нас отсюда выживали, и мы, устав от сопротивления, безропотно подчинились этому желанию объединившейся против нас природы, смирившись с положением непрошеных гостей. А природа подбрасывала нам все новые и новые опасности.

Мы продолжали идти вперед. Внезапно, откуда-то сбоку, послышался шум, сопровождаемый угрожающим ревом. Мы остановились и замерли. Рев повторился. Росшие неподалеку кусты зашевелились, и навстречу нам вылезло что-то огромное и бурое.

— Медведь! — охнула Юля.

У меня душа ушла в пятки. В коленках возникла дрожь. Я нервно сглотнул слюну и крепче сжал в руке топор. Первым нашим порывом было развернуться и обратиться в бегство. Но тут в моей памяти с необыкновенной ясностью всплыли слова Вишнякова: "Медведи боятся людей… Главное, не бежать от него, сломя голову, иначе он бросится в погоню… Отогнать медведя нужно громким, но спокойным голосом…". Поэтому я усилием воли постарался погасить нараставшую во мне панику, и прошептал:

— Спокойно, спокойно!

Внешне я адресовал эти слова Патрушевой. Но на самом деле я предназначал их себе. Постаравшись придать своему голосу ровность, я громко произнес:

— Ну? Чего тебе?

Медведь изучающе оглядел нас, прорычал, после чего поднялся на дыбы, свесив передние лапы. Я вздрогнул и еле-еле сдержал себя, чтобы не отступить. Медведь стоял на месте и не выказывал никаких намерений к нападению. И тут мой взгляд упал на его морду. Я был просто потрясен. Я никогда не думал, что звери могут быть столь эмоциональны. В его глазах не было никакой злобы. Напротив, в них светилась просьба, даже мольба, причина которой стала ясна через несколько мгновений. Ветки стоявшей возле кустов сосны зашевелились. В них обозначилось что-то темное. Я пригляделся. Да это же медвежонок!