Чтение онлайн

Граф от расстройства великого запил, куражился в именье, из пушки палил, а потом попритих. А перед Рождеством вдруг удумал мириться и выслал мавкам четыре воза подарков. А Бучилу уговорил пойти переговорщиком и третейским судьей. Рух особо и не противился. Графское золото разум затмило. Не, а чего? Корове сена надо купить? Избу подновить надо? На счастливую старость отложить надо? И бес ним, что ни коровы, ни старости, ни избы…

Собирались обернуться за единственный день, но на всякий случай запасли мяса, хлеба и горючего масла, чтобы, если что, без проблем костер развести. Подготовились ко всему, кроме скуки смертельной. Из развлечениев только натертая задница, густющие дебри и снег в самых сокровенных местах. Хотя чего ожидал? Сам дурак. С тем же успехом мог у себя в норе сосульки считать. Правда, бесплатно.

Поначалу спасало одно – взялся Рух докапываться до спутников. А их не то чтобы и богато совсем – четыре извозчика, два человека охраны, графский прихвостень одноглазый Кузьма Семыга да проводником крещеный мавка Ефимка Щелгун. Возчики, после сотого за утро вопроса: «а когда приедем?», перестали отвечать и только бурчали неразборчиво в бороды. Охрана стала держаться от Руха подальше, а Кузьма и вовсе убегал, едва завидев, как Бучила направляется поговорить. Крепким орешком оказался только зеленомордый, героически терпящий словесные пытки, отвечающий спокойно и взвешенно. Как неживой. Но ничего, Бучила и не к таким ключики подбирал. Да и полезен оказался мавка в отличие от остальных. По графской указке перед лесом над каждыми санями подняли по шесту с белой тряпкой. Вродь с миром идем, не убивайте сразу, пожалуйста. Ефимка начал ругаться, руками махать и тряпки велел посрывать. Оказалось, у мавок белый цвет означает войну и прочее всякое нехорошее. Едва не погорели по глупости.

– Степан, скоро приедем? – крикнул Бучила угрюмому возчику.

– Скоро, барин, скоро, – глухо отозвался Степан и добавил чего-то про мать, думая, что Бучила не слышит. А может, и не думая.

– Не брешешь? – усомнился Бучила.

– Как на духу. – Степан еще больше ссутулился, видать, удумав спрятаться в тулупе и миновать большую беду.

– Смотри у меня, – пригрозил Рух и выпрыгнул из саней. Обоз тут же погрузился в настороженную зыбкую тишину. Народишко принялся гадать, кто выбран жертвой и кому придется беспричинно страдать. Семыга выматерился и срочно побежал разведывать дорогу. Ну как разведывать… Уйдет вперед на десять шагов, носом покрутит, око единственное пощурит и опрометью назад. Шутка ли, Гиблые леса вокруг, место проклятое и страшное. Пускай самый краешек и самую паскудную нечисть мороз загнал в подземные укрывища до самой весны, но расслабляться здесь смерти подобно. Все здесь чуждо человеку и человеческому. Издревле как повелось – по теплу в Гиблые леса ни ногой, хотя всякому ведомо: и дичи, и гриба, и ягод тут хоть задницей ешь. Но надо выбирать – или ягоды с грибами, или целая задница. Нет, есть, конечно, бедовые головы, сбиваются в ватаги, уходят в гнилые черные чащи на поиски несметных сокровищ, о которых столько сказок рассказывают. Про башни со ступенями из чистого серебра; про горшки, выросшие из земли и полные старых позеленевших монет; про чудские могильники; про лося с золотыми рогами; про озеро с дном, усыпанным самоцветами; про места древних битв; про древние развалины посреди бескрайних лесов. Дураки сказки любят. Иные даже и возвращаются – ополоумевшие, запаршивевшие, с отросшими клешнями и щупальцами. И в сказки отчего-то верить перестают… Рух сам за всю свою длинную и горемычную жизнь далеко в Гиблые леса не ходил. Вроде и страсть как интересно на чудеса поглядеть, а вроде наоборот…

Рух поравнялся с идущим во главе обоза Ефимкой. Мавка, истинное дитя леса, шагал легко и бесшумно, невысокий, Бучиле примерно по грудь, ладный и стройный, одетый в полушубок и меховые штаны. Одежда скрывала самое главное отличие от обычных людей – прозрачную кожу на спине, открывающую на обозрение кости и потроха. Удовольствие от созерцания так себе. На плече короткий лук из дерева, рога и жил, у пояса нож и короткий топор. Землистые волосы, забранные в пучок, напоминали свитые древесные корешки. Лицо с зеленовато-коричневым оттенком словно вырублено из осинового полена, черты резкие, грубые, неестественные, отталкивающие и привлекательные одновременно.

– Ну чего, как обстановка? – нарушил молчание Рух.

– Сам не видишь, Тот-кто-умер? – Мавка не изменился в лице. – Если мы до сих пор живы, значит, Ваэр-тэн-ваар принял нас.

– Кто?

– Ваэр-тэн-ваар, Великий Отец. – Ефимка повел рукой. – Вы называете его Гиблым лесом. Потому что боитесь его.

– А будто не надо? – удивился Рух. – Я сколько себя помню, отсюда только и лезет всякая опасная мразь. Прости, не в обиду.

– Страшись обидеть не меня, страшись обидеть Великого Отца, – отозвался Ефим. – Старики учат, что Великий Отец ничего не прощает. Оттого мои ноги дрожали. Я вернулся спустя четыре зимы, и он меня не убил, а может, просто ему плевать на меня, – в голосе мавки послышалась горечь.

– Мавкины сказки, – фыркнул Бучила и невольно поежился. В лесу сразу стало как будто темней. – Просто лес. Страшный, темный, набитый нечистью до самых краев. Остальное игра воображения не обремененных образованием дикарей. Опять не в обиду.

– Это не так, – возразил Ефимка. – Ваэр-тэн-ваар не обычный лес, ты знаешь это и сам. Он живой. Он наблюдает. Он и не злой, и не добрый. Он просто есть. И дает приют тем, кто почитает его. Своим детям. И маэвам прежде всего.

– Маэвам, – нараспев повторил Бучила. – Люди-то вас просто мавками кличут. Наверно, не нравится?

– Нам все равно, – пожал плечами Ефимка. – Разве тебе интересно, как тебя называют мыши? Вот и маэвам не важно, что люди о них говорят. Мы живем тут с тех пор, как растаял Великий лед и ушла большая вода, какое нам дело до каких-то людей? Вы пришли и уйдете, а мы останемся. И останется Лес. Здесь наш дом.

– А зачем тогда из дома сбежал? – спросил Рух.

– Маэвы свободны, – гордо отозвался Ефимка. – И сами выбирают свой путь. Или путь выбирает нас. У Ефима появились кровники, и ему пришлось уйти к людям.

– Набедокурил немножко? – усмехнулся Рух. Для мавок кровная месть священна и тянется на целые поколения, переходя от отца к сыну, пока плата не будет взята. Взаимная резня, выкашивающая целые племена, обычное дело у них.

– Случилась ссора из-за прекрасной маэвы, – пояснил Ефимка. – Умерли двое, а Ефим остался живой. Родичи тех двоих поклялись отомстить.

– А твои родичи?

– У Ефима никого нет, – понурился маэв. – Так уж случилось. Иначе бы Ефим не ушел. Придет время, и Ефим вернется, прекрасная маэва с глазами цвета ольховой коры ждет его возле ручья.

– Так ее, поди, замуж уж выдали, за какого-нибудь жирного старика.

– Значит, он умрет, – просто сказал маэв и вдруг замер, уставившись куда-то наверх.

– Что там? – спросил Рух, не наблюдая ничего, кроме шишек и еловых лап.

– Левее сломанной вершины.

Бучила присмотрелся и увидел свисающую с голой ветки замысловатую плетенку из хвороста.

– Рядом селение. Маэвы предупреждают, – обронил Ефим.

– Что за племя? – напрягся Рух и дал отмашку обозу. Люди в мавках не разбираются, считая их всех на одну рожу, но на деле лесной народ разделен на сотни, а может, и тысячи племен, объединенных в десятки союзов. Лет сто назад Новгородский университет попытался систематизировать и описать мавские племена, но слухи и домыслы противоречили научному методу, а единственная экспедиция, отправленная к Ильменю, исчезла бесследно. С тех пор ученый пыл поостыл.

– А я почем знаю? – Ефимка опустил руку на оголовье топора. – Раньше тут была земля виакаров, но знак вроде не их.

– Зачем остановились? – К ним подошел Кузьма, держа наперевес тяжелый мушкет.

– Ефимка друганов закадычных сыскал, – сообщил Рух. – Говорит, селение рядом.

– Наши мавки? – с придыханием спросил Кузьма.

– А вот сейчас и узнаем, – отозвался Рух и свернул на малоприметную тропку.

И ничего не узнал. Затейливо вьющаяся через буреломы тропа вывела к трем неприметным полуземлянкам. Мимо пройдешь – не заметишь, если бы не вороний грай и кровь, примерзшая на снегу. Первая мавка – вроде мужик, но это не точно – лежал ничком возле остывшего кострища. Головы не было. Живот вспорот, потроха растащены по сторонам. Жирные вороны неуклюже прыгали вокруг, дрались и поочередно запускали клювы в розовое нутро.

– Кыш, проклятые, кыш, – махнул рукой Бучила и вытащил пистоль.

Самая наглая из ворон скосила черную бусину глаза и насмешливо каркнула.

– Пошла вон! – Рух попытался пнуть оборзевшую птицу, промазал и чуть не упал. Стая тяжело снялась с места и расселась на ближайших верхушках, затеяв хриплую перебранку.

– Кэрхи говорят, ты хочешь отнять у них еду, – совершенно серьезно сказал оказавшийся рядом Ефим.

– Ты еще громче можешь орать? – поморщился Рух.

– Тут безопасно. – Маэв остановился над трупом. – Если кэрхи пируют, значит, больше никого рядом нет. Кэрхи умные.