Чтение онлайн

–  Ворошила, ты мне скажи - он умирает?
– Полоз держал Есеню за руку и внимательно всматривался в его лицо.

–  Начинается кризис. Или умрет, или поправится. Я не могу сказать точней.

–  Да эту ерунду мне скажет кто угодно! Или умрет, или поправится! Ты сам-то понимаешь, что говоришь?

–  Тебе всегда нужны какие-то достоверные сведения… Без этого ты не можешь? Если я скажу, что он останется жив, ты мне поверишь?

Полоз махнул на него рукой:

–  Жмуренок… Ты слышишь меня?

–  Слышу, - ответил Есеня, и в горле снова запершило, но кашлять он побоялся и задержал дыхание.

–  Ты не вздумай умереть, слышишь?

Есене стало очень страшно.

–  Жмуренок, дыши, слышишь?

–  Эй, сморкач, - Есеня увидел лицо Щербы, - а ну-ка кончай помирать. Посмотри на меня нормально!

–  Я нормально смотрю… - ответил Есеня.

–  О. Уже лучше. Хлыст, тебе как?

–  Плохо. Азарта нет в глазах. Ты жить-то хочешь, змееныш?

–  Хочу.

Безобразное лицо Рубца мелькнуло и пропало.

–  Ворошила, может, его погреть? Он хоть шевелиться начинает.

–  Не надо, - ответил Ворошила.

–  Уйдите все!
– рявкнул Полоз.
– Мне надо остаться с ним вдвоем.

Есеня сразу понял, что нужно Полозу, еще до того, как все разошлись.

–  На старом дубе, наверху, в трещине, - сказал он, и слезы потекли у него по щекам: он не хотел умирать. Он хотел пойти с Полозом в Урдию, он хотел открыть медальон!

–  Какой же ты дурак, Жмуренок!
– фыркнул Полоз.
– Если его еще не нашли, так это потому, что им и в голову не приходит, какой ты дурак!

–  Почему?

–  Потому что! Потому что там его можно найти! Прятать надо так, чтобы найти было нельзя!

Есеня кивнул: действительно. Как он раньше не подумал - прятать надо так, чтобы найти было нельзя.

–  А как это?

–  Например, зарыть в землю.

–  А еще?

–  Бросить в воду. Но тогда и сам не найдешь. Замуровать в стену, заделать в глину. Чтоб он был… как иголка в стоге сена, понимаешь? Даже если знаешь, где искать, все равно найти не сможешь. И тем более случайно не наткнешься.

–  Понятно, - ответил Есеня. Так хорошо все понятно: и что происходит вокруг, и как надо прятать медальоны, и как устроен мир. Ему представилась нагретая добела заготовка в горне, на белых раскаленных углях. И щеки почувствовали жар, идущий от горна, будто он приблизил к нему лицо.

–  Бать, вынимай, вынимай! Это пережог, вынимай!
– крикнул он отцу, который зажимал заготовку щипцами.

–  Полоз… - подошел Ворошила, - он скоро потеряет сознание. Полоз, попробуй. Я знаю, ты не любишь… на своих…

–  Да толку-то? Я не могу заставить его… хотеть… Я могу только…

–  Я знаю. Он хочет, Полоз, он просто не верит. Это поможет, я знаю.

–  Хорошо. А вы тоже… что вы скисли? Идите сюда. Пейте, ешьте. Смейтесь, наконец!
– крикнул Полоз, и никакого веселья в его голосе не было. Мама Гожа подошла и вытерла слезу передником.
– Гожа! Улыбайся!

–  Да, я улыбаюсь. Воробушек, и ты улыбайся, слышишь?

Есеня слышал ее, но не понимал, чего она хочет и что она делает рядом с горном, в кузне. Белое пламя облизывало ему щеки - не больно, просто горячо, мехи раздувались и дышали, и он хотел дышать так же, как они, и завидовал, что для них это так легко: вверх - вниз.

–  Жмуренок, как тебя называли дома?
– Полоз тряхнул его за плечо.

–  Есеня, - выговорил он.

–  Как? Есеня?
– переспросил он и рассмеялся. И вслед за ним рассмеялись остальные.

–  Есеня! Твое здоровье, Есеня!
– сквозь смех выкрикнул Хлыст.

Наверное, в этом и было что-то смешное - во всяком случае, Есене так показалось, и он хохотнул.

–  В глаза мне посмотри, - вдруг велел Полоз, и Есеня не смог ослушаться. Кузня отъехала в сторону, жар горна отодвинулся, и холодные змеиные глаза впились ему в лицо. Полоз смотрел на него не мигая, и вскоре Есеня увидел, как между тонких широких губ мелькнула ленточка раздвоенного трепещущего языка. Голова змея качалась перед ним на гибкой шее, и крупные ороговевшие пластинки чешуйчатой кожи отражали свет огня - или заката? Тяжелый взгляд тянул к себе, и Есеня почувствовал сонливый, опустошительный восторг - блаженство, пьяный дурман. И оторваться от этого взгляда мог только ненормальный, так это было хорошо.

–  Жить. Ты будешь жить. Ты должен жить, - шуршало у него над ухом, и раздвоенный язык шевелил воздух, - ты хочешь жить.

Голова змея то приближалась, то отдалялась - треугольник со срезанными углами. Есеня хотел раствориться в этих неподвижных глазах, нырнуть в них - они несли успокоение и прохладу. И, наконец, почувствовал, как устремляется к ним, как глаза вбирают его в себя, втягивают, словно воронка, и он проваливается, кружась в каком-то непонятном вихре. Словно он распался на две части, одна из которых тянулась к змею, а другая неслась в пропасть.

Есеня очнулся на солнце, около костра. Он был одет в сухую длинную рубаху - явно чужую - и завернут в одеяло; под головой лежало что-то мягкое, вроде перины, а под ногами - что-то твердое и теплое, похожее на нагретые камни. Жара он не чувствовал, но не мог пошевелить и пальцем. Кто-то поднес к губам кружку, но у него не хватило сил даже глотнуть, даже закашляться.

Проспал он не меньше суток. Просыпался, пил и засыпал снова. И окончательно выспался к вечеру следующего дня.

–  Е-се-ня, - пискляво протянул кто-то над головой.

Есеня приоткрыл глаза и увидел Хлыста, который водил прутиком по его щеке.

–  Воробушек, - рядом присела мама Гожа.
– Проснулся!

–  Ага, - ответил Есеня.

–  Покушаешь?

–  Ага, - снова ответил он и понял, что от голода сейчас просто умрет.

У костра собирались разбойники, сами разбирали миски и наваливали в них кашу. Мама Гожа приподняла Есене голову, подоткнув подушку, и поставила горячую миску ему на грудь. Он потянулся к ложке, но в руках ее не удержал.

–  Лежи, лежи, я сама тебя покормлю.

Жевать и то было трудно, челюсти почему-то не ворочались, словно кто-то дал ему по зубам, а разбойники потешались над ним всю трапезу.

–  Ути-путеньки! Есе-е-е-ня!

–  Как там наши маленькие? Кушают кашку?

–  Ротик открывай, деточка! За мамку, за батьку!

Есеня засмеялся и подавился кашей. Мама Гожа вытерла ему рот и продолжила. Наелся он, однако, быстро: не смог одолеть и половины миски.

–  Жмуренок, - вскочил Хлыст, - а у нас тут есть кое-что для ослабленных.