Чтение онлайн

– Помолчи. Я хочу полностью насладиться этим моментом.

Твоя мать - Лили Кевинью. Это прекрасно. Лили Кевинью так и не удалось полностью раскрыть свой талант. Но всякий раз своими ролями она возвышала всех этих девушек и женщин, решительных официанток, дам с пистолетом в сумочке. Прекрасная, остроумная, естественная, она словно сживалась с персонажем, который играла. Она была в сто раз лучше тех, кому доставались главные роли.

– Генри...

– Некоторые из этих фильмов отличали отменные саунд-треки. К примеру, "Потерянное лето" Джонни Мандела. Его, правда, уже не посмотришь.

– Генри, как ты...

– Ты сам сказал мне, откуда еще я мог все это узнать? Интонациями своего голоса, как же еще? Все твои предложения отличает особый ритм.

– Ритм?

– Будь уверен. Внутренний ритм, присущий только тебе. И пока ты читал мне "Хорошего солдата", я пытался вспомнить: а почему этот ритм кажется мне знакомым, где я его мог слышать?

Ответ никак не давался в руки, но два дня назад меня осенило:

Лили Кевинью. Ты не можешь винить меня за то, что мне захотелось проверить правильность моей догадки, не так ли?

– Винить тебя?
– переспросил Джек.
– Я слишком потрясен, чтобы кого-то винить. Дай мне пару минут.

– Твой секрет в полной безопасности. Ты, конечно же, не хочешь, чтобы люди, глядя на тебя, говорили: "Эй, это же сын Лили Кевинью". Мне представляется, здравая мысль.

У Генри Лайдена были великие уши, это точно.

***

Пока пикап едет по Френч-Лэндингу, шум, заполняющий кабину, не позволяет продолжать разговор. "Грязная сперма" прожигает дыру в марципановом центре песни "Куда ушла наша любовь" и в процессе творит немыслимые злодеяния в отношении таких милых, таких домашних "Супримз". Генри, который говорил, что его мутит от таких извращений, сидит, уперевшись коленями в приборный щиток, сложив руки под подбородком, лыбясь от удовольствия.

Напротив "Универмага Шмитта" четверо подростков на велосипедах съезжают с тротуара на мостовую, в двадцати футах от движущегося пикапа. Джек жмет на педаль тормоза, мальчишки на мгновение останавливаются, потом выстраиваются в линию вдоль тротуара, ожидая, пока пикап проедет мимо. Джек отпускает педаль тормоза. Генри выпрямляется, проверяет свои датчики органы чувств, принимает прежнюю позу. Генри беспокоиться не о чем. Мальчишки, однако, не понимают, как им реагировать на рев, который с приближением пикапа становится все громче. Они смотрят на лобовое стекло с недоумением, смешанным с отвращением, как их прадедушки когда-то смотрели на сиамских близнецов или человека-аллигатора в шоу уродов на ярмарке. Все знают, что водители пикапов слушают музыку только двух видов: хеви-метал или кантри. Выходит, за рулем этого сидит какой-то выродок?

Когда Джек проезжает мимо мальчиков, первый, крупный, полноватый, со злобным лицом школьного хулигана, поднимает руку с выставленным третьим пальцем. Выражением лица двое следующих копируют своих прадедушек в душный вечер 1921 года. Стоят, словно идиоты, разинув рты. Четвертый мальчик, со светлыми волосами, выбивающимися из-под бейсболки с эмблемой "Пивоваров", с блестящими глазами, самый приятный из всех, смотрит Джеку прямо в глаза и, наконец, одаривает его застенчивой улыбкой. Это Тай Маршалл, на пути, пусть он этого еще и не знает, в ничейную землю.

Мальчики остаются позади. В зеркале заднего обзора Джек видит, как они, налегая на педали, мчатся по улице. Задира - первым, самый маленький и симпатичный - последним, его отставание от остальных все увеличивается.

– Независимые эксперты только что высказались о творчестве "Грязной спермы", - говорит Джек.
– Четверо мальчиков на велосипедах, - поскольку он сам себя не слышит, то думает, что его слова не долетели до ушей Генри.

Генри, однако, все слышит, потому что задает вопрос, который растворяется в том, что "Грязная сперма" полагает музыкой. Джек, однако, отвечает, догадываясь, о чем в такой ситуации может спрашивать Генри: "Мнение одного резко отрицательное, еще двоих - скорее отрицательное, чем положительное, последнего - ближе к положительному".

Неистовое разрушение марципана завершается на Одиннадцатой улице. В кабине словно рассеялся туман, ветровое стекло будто вымыли на ходу, воздух становится чище, цвета - ярче.

– Интересно, - мурлычет Генри, наклонившись, точно попадает пальцем в кнопку "EJECT", достает лазерный диск, кладет в футляр.
– Познавательная запись, не так ли? Дикую, эгоцентричную ярость нельзя отметать с порога. Моррис Розен не ошибся. Для Висконсинской крысы это идеальная музыка.

– Слушай, по-моему, они думают, что смогут переплюнуть Гленна Миллера.

– Кстати, о Миллере. Ты никогда не догадаешься, какие у меня сегодня планы. Я даю концерт! Шустрик Макстон, вернее, его правая рука, Ребекка Вайлес, которая, я уверен, столь же великолепна, как и ее голос, наняла меня диджеем на танцы, завершающие в "Макстоне" Клубничный фестиваль. Ну, не меня, конечно, а моего давнего, многими забытого двойника, Симфонического Стэна, знатока больших оркестров.

– Тебя подвезти?

– Нет. Дивная мисс Вайлес позаботится обо мне, предоставит комфортабельное заднее сиденье для моего проигрывателя, а багажник - для динамиков и коробок с пластинками. Но все равно спасибо.

– Симфонический Стэн?

– Сногсшибательный, неистовый реликт эры больших оркестров, само собой, в "зуте" <"Зут" - костюм, состоящий из длинного пиджака, мешковатых брюк и широкополой шляпы. Был в моде в 1930-1940 гг., особенно среди латиноамериканской и негритянской молодежи больших городов. Носивших их называли зутерами.> и при этом обаятельнейший джентльмен. Для обитателей Макстона" возвращение к лучшему периоду их жизни будет ни с чем не сравнимой радостью.

– У тебя действительно есть костюм "зут"?

Ответом стало повернувшееся к нему нарочито бесстрастное лицо Генри.

– Извини. Не знаю, что на меня нашло. Чтобы сменить тему, скажу, что твои, вернее, Джорджа Рэтбана утренние слова о Рыбаке скорее всего принесут немало пользы. Я выслушал их с радостью.

Генри открывает рот, и громовой голос Джорджа Рэтбана наполняет кабину пикапа: "Настоящий Рыбак, мальчики и девочки, Альберт Фиш, мертв уже добрых семьдесят шесть лет".

Просто не верится, что голосовые связки Генри Лайдена, уместившиеся в его изящной шее, могут издавать звуки, свойственные этому разъяренному толстяку. Далее Генри продолжает уже собственным голосом:

– Я надеюсь, что от них будет толк. Прочитав в утренней газете очередной опус твоего дружка Уэнделла Грина, я решил, что Джордж должен как-то отреагировать.

Генри Лайден обожает говорить: "Я читаю, я прочитал, я видел, я смотрел". Он знает, что эти фразы ставят в тупик его собеседников. А Уэнделла Грина назвал дружком Джека не без причины: только ему Джек признался, что посоветовал репортеру ознакомиться с преступлениями Альберта Фиша. Теперь Джек жалеет, что признался. Склизкий Уэнделл Грин ему не дружок.