Чтение онлайн

Леня, не раздеваясь, прошел за хозяином. Тот уже сидел за кухонным столом — именно на том месте, где в вечер перед убийством сидела его престарелая подруга.

— Наливай, — сказал дед и махнул рукой. Молча открыли бутылку, разлили и выпили.

Старик скривился, прикрыл рот ладонью и спросил:

— Что за дрянь ты принес?

Гость только пожал плечами: у каждого свой вкус, кто-то предпочитает самогону более сдержанные напитки. Дед опять махнул рукой и сказал:

— А, давай, чего там, наливай.

— Ну что, помянем Валентину Филипповну? — подал голос гость.

Такой разговор, состоящий только из одного заветного слова «наливай», его почему-то не устраивал. Он ожидал от разговора с убийцей какой-то вселенской скорби, раскаяния, наподобие последнего слова преступника. Он ощущал, что если это произойдет, то его часть вины за преступное бездействие, тяготившее уже несколько дней душу, как бы уменьшится, и подсознательно желал этого. Как преступника тянет на место преступления, так и фотографа тянуло побывать на этой кухне, где еще недавно на полу судорожно трепетало тело умирающей старухи.

А вместо душевного контакта началась тривиальная попойка, причем Леня выступал в роли обезличенного собутыльника, который появлялся всегда, независимо от обстоятельств.

— Отчего не помянуть — помянем, — согласился старик и немедленно выпил.

— Как же ты теперь один живешь? — спросил гость, скрывающий свое смущение оттого, что не знал, как обращаться к собеседнику, — ни имени, ни фамилии его он не выяснил.

Старик неожиданно расплакался. Он вытирал тыльной стороной ладони бесцветные, прозрачные, почти без слез глаза, скривил рот и внезапно запричитал:

— Валечка, голубушка моя, покинула меня, бедного супруга своего, сиротинушку горемычную. На кого ты меня оставила, я ли тебя не любил, не жалел? Веришь ли, парень, прожили с ней душа в душу, слова грубого друг другу за всю жизнь не сказали…

— Да брось, отец, знаю я, как вы жили, видел, как вы тут друг друга кулаками гоняли. Ты лучше скажи, как ты теперь грехи замаливать будешь?

— Какие грехи?! — возмутился старик. — Не было такого, святой истинный крест, сорок пять лет душа в душу…

— Да видел я, как она душа в душу тебя сковородкой охаживала, видел…

— Как видел? Откуда?

Гость молча кивнул на ярко освещенный дом за спиной хозяина. Тот оглянулся через плечо и замер.

— Ты мне лучше скажи, как ты после этого живешь, что ощущаешь в душе?..

Хозяин вскочил, неожиданно кинулся к гостю, и тот ощутил мертвую хватку сведенных пальцев на своей шее. Завязалась борьба. Старик был еще очень силен, и на его стороне было преимущество внезапного нападения. Леня пытался разжать когтистые пальцы, вцепившиеся в него с нечеловеческой силой, но они не поддавались. Только сильный удар кулаком под дых осадил драчливого старика. Он согнулся пополам и стал корчиться от боли на полу. Леня едва отдышался и сказал:

— Ну и гад же ты, я к тебе по-хорошему, а ты дерешься…

Старик хрипел, с ненавистью глядя на него снизу вверх и бурча сиплым голосом:

— Врешь, не докажешь, никто тебе не поверит.

— Да-а? Не пове-ерит? — иронически сказал гость, растирая красную онемевшую шею с белыми следами пальцев на ней. — А вот это ты видел?

Он достал из кармана фотографии. На них в траурной раме окна, с черным переплетом крест-накрест, была увековечена картина преступления. Старик вскочил на ноги и снова кинулся в атаку:

— Убью!

Но гость был наготове, и взбесившийся дед в два счета был скручен и пытался отдышаться на своем месте за столом.

— Ты тут посиди пока, успокойся, а я пошел, — собрался уходить гость, которому не хотелось ввязываться в пьяную драку с пожилым человеком, а хотелось просто поговорить, пожаловаться на жизнь и, может быть, даже покаяться. Старик сменил тактику.

— Не губи, сынок, Христом-Богом молю, не губи!.. — Он сполз со стула и вцепился в брюки гостя. — Не дай погибнуть лютою смертию. Это все она, белоголовая, сделала… Забирай все, что есть, только не губи…

— Да что с тебя взять, кроме пустых бутылок, да и те ты регулярно сдаешь, — иронически сказал фотограф. — На, забирай свои снимки, не собираюсь я на тебя доносить. Смысла нет, сам скоро помрешь от выпивки.

— Бери все, — как в бреду повторял дед, ползая у ног. — Мне больше ничего не нужно. У меня машина в гараже стоит, забирай, не нужно мне ничего. Только не губи-и.

— Ну вот, зациклился. — Гость достал из кармана пачку фотографий и бросил на стол. — Ладно, я пошел. Не вышло у нас с тобой разговора…

— Все бери, — стонал старик. — Не погуби-и!

Леня молча вышел в дверь.

Со стариком он случайно встретился через несколько дней, когда тот собирал у ларька пустые бутылки. Он окидывал блудливым взглядом замусоренное пространство и кидался на каждый проблеск бутылочного стекла, как голодный на пищу.

Леня хотел пройти мимо и сделать вид, что не замечает его, но старик, узнав, сам кинулся к нему, вцепился в рукав и протяжно завыл:

— Не погуби, сынок…

— Отойди, отец, — сказал молодой человек и не оглядываясь, пошел прочь.

Старик семенил за ним, гремя сеткой с пустой посудой, и бубнил, шевеля бесцветными губами:

— Возьми, Христом-Богом молю, возьми хоть машину, хоть квартиру, телевизор, все забирай. Мне ничего не надо, не погуби.

Леня резко развернулся, взял старика за потрепанный пиджак и сказал:

— Отвали, понял? Не нужно мне ничего. И ты мне не нужен, и твое барахло не нужно.

И быстро зашагал домой.

Упорный дед организовал пост дежурства около подъезда, где жил нечаянный свидетель убийства, и частенько встречал его протяжными криками:

— Возьми-и, не погуби-и…

Леня, злясь, оглядывался на него и уже раскаивался в своем любопытстве и в том, что под давлением минуты признался старику в своем невольном свидетельстве и в том, что имеет документальное подтверждение убийства.

На них с удивлением посматривали соседи. Молодые женщины, гуляющие с детьми, от скуки наблюдали за странной парочкой. А парочка, как магнит, привлекала всеобщее внимание.