Чтение онлайн

— Прошу извинения у вашего превосходительства, — сказал Дальгетти, — мои намерения не столь романтичны. Я иду разделить останки бедного Густава с птицами небесными: им предоставлю его мясо, а себе возьму шкуру на память о любимом товарище. Из нее хочу я сшить себе куртку и штаны, по татарской моде, для ношения под панцирем, по той причине, что нижнее мое платье совсем уж никуда не годится… Увы, бедный Густав, хоть бы еще один часок пожил ты на свете, чтобы почуять на своей спине почетную ношу — благородного рыцаря!

Он уже хотел уйти, но маркиз закричал ему вслед:

— Сэр Дугалд, вряд ли кто-нибудь прежде вас захочет ободрать вашего коня, а потому, прежде чем вы пойдете оказывать ему такое дружеское внимание, не согласитесь ли помочь мне и некоторым из друзей наших распить доброе вино, доставшееся нам после Аргайла? Его оказалось очень много в замке!

— С величайшим удовольствием, ваше превосходительство, — отвечал сэр Дугалд, — потому что ни обед, ни обедня никакому делу не мешают. А что до Густава, я и сам не боюсь, чтобы орлы и волки принялись за него так скоро, по той причине, что кругом много и другой, даже лучшей поживы. Но вот что, — продолжал он, — так как я у вас встречусь с двумя достопочтенными английскими баронетами, а также и с другими особами рыцарского звания, состоящими в войсках вашей светлости, то я бы желал, чтобы они знали, что отныне и навсегда я имею право первенства перед ними по той причине, что посвящен был в звание рыцаря на поле сражения.

— Черт бы тебя взял! — прошептал Монтроз про себя. — Дашь ему палец, а он норовит и за локоть укусить… По этому предмету, сэр Дугалд, — продолжал он, серьезно обращаясь к Дальгетти, — необходимо сперва узнать мнение его величества; в моем же лагере все гости равны, подобно рыцарям Круглого стола. Всякий занимает за столом место, основываясь единственно на том, что кто прежде пришел, тот прежде и взял.

— Так уж я позабочусь, — тихо сказал Ментейт маркизу, — чтобы сегодня сэр Дугалд занял не первое место. Сэр Дугалд, — прибавил он, возвысив голос, — вы говорите, что у вас платье износилось дотла, так не лучше ли вам сходить вон туда, где сложен багаж неприятеля и поставлен часовой? Я видел, как оттуда вытаскивали отличную пару платья из буйволовой кожи, вышитую спереди шелками и серебром.

— Voto а Dios, как говорят испанцы! — воскликнул майор. — Как бы какой-нибудь замарашка не оттягал ее в свою пользу, покуда я тут болтаю по-пустому!

Возможность поживиться богатой добычей сразу вытеснила из его головы мысли о Густаве и обеде, и, пришпорив Награду Верности, он поскакал поперек поля битвы.

— Помчался, пес! — сказал Ментейт. — Не разбирая топчет лица и тела людей, которые были много лучше его самого, и так же жаден до этой подлой добычи, как хищный ворон, что кидается на падаль. А тоже называется воином! И вы, милорд, сочли его достойным рыцарского звания! В наше время, впрочем, это звание утратило свой настоящий смысл. А вы украсили рыцарской цепью простую гончую собаку.

— Что же мне было делать? — сказал Монтроз. — Надо было чем-нибудь задобрить его, бросить ему хоть какую-нибудь кость. Я не могу один продолжать охоту, а у этого пса есть хорошие качества.

— От природы, может быть, и есть, — заметил Ментейт, — но привычка обратила их в один сплошной эгоизм. Он щепетилен насчет своей репутации и отважен в исполнении долга, но только потому, что без помощи этих качеств он не может подвигаться по службе. Даже благодушие его эгоистично; пока товарищ на ногах — он его защитит, поддержит, но если тот свалился — сэр Дугалд так же охотно очистит его карманы, как сдерет шкуру со своего Густава, чтобы сшить себе из нее кожаную куртку.

— Все это, быть может, справедливо, кузен, — отвечал Монтроз, — но зато чрезвычайно удобно командовать солдатом, все побуждения и душевные порывы которого как на ладони и можно вычислить их с математической точностью, тогда как благородная душа, подобная вашей, отзывчивая на тысячи тонких впечатлений, для которых дух этого человека так же непроницаем, как и его броня… Ну, словом, мое дело, как друга, предостеречь тебя, потому что из-за тебя у меня сердце неспокойно.

Потом вдруг, внезапно переменив тон, Монтроз спросил, давно ли Ментейт виделся с Анной Лейл.

Молодой человек сильно покраснел и отвечал:

— Вчера вечером, то есть, — прибавил он с запинкой, — на минуту видел ее и сегодня, за полчаса до начала сражения.

— Дорогой Ментейт, — промолвил Монтроз очень ласково, — будь вы одним из тех легкомысленных кавалеров, что щеголяют при дворе и в своем роде точно такие же эгоисты, как наш Дальгетти, я бы, конечно, не подумал приставать к вам с расспросами по поводу этой маленькой любовной интриги; тогда я знал бы, что это сущие пустяки, веселое препровождение времени, и больше ничего. Но здесь мы в очарованной стране, где сети, сплетенные из дамских волос, получают крепость стали, а вы самый такой человек, чтобы попасться в такую сеть и сыграть роль плененного рыцаря. Эта бедная девочка прелестна и обладает именно такими талантами, чтобы окончательно полонить ваш романтический ум. Не может быть, чтобы вы захотели ее погубить! Но может ли быть, чтобы вы задумали на ней жениться?

— Милорд, — отвечал Ментейт, — вы что-то часто отпускаете шутки на этот счет — надеюсь, что это только шутка? — и простираете их слишком далеко. Анна Лейл — неизвестного происхождения пленница, вероятно, дочь какого-нибудь темного разбойника, и вдобавок живет из милости у Мак-Олеев…

— Ну, не сердитесь, Ментейт, — прервал его маркиз, — вы, кажется, любите классиков, хоть и не учились в маршальской коллегии; вспомните, сколько благородных сердец пленялось пленными красавицами?

Серьезно говоря, это меня очень тревожит. Мне бы недосуг и вмешиваться в такие дела, и я не подумал бы читать вам наставления, если бы дело касалось только вас и Анны. Но в лице Аллена Мак-Олея вы имеете очень опасного соперника. Кто его знает, до чего он может дойти, если воспылает негодованием, а мое дело напомнить вам, что всякая ссора между вами может очень вредно отозваться на вашей службе королю.

— Милорд, — сказал Ментейт, — я знаю, что вы это говорите по дружескому ко мне расположению; надеюсь, что вы успокоитесь, когда я вам скажу, что мы с Алленом уже обсудили этот вопрос: я ему объяснил, что не в моих нравах питать бесчестные намерения относительно беззащитной девушки, а с другой стороны, ее темное происхождение препятствует мне думать о ней в ином смысле. Не скрою от вас, и Мак-Олею я сказал то же самое, что, если бы Анна Лейл родилась в дворянской семье, я бы разделил с ней свое имя и титул, но при существующих обстоятельствах это невозможно. Это объяснение, надеюсь, удовлетворит вашу светлость, так как оно удовлетворило и менее разумного человека.

Монтроз пожал плечами.

— И что же, — сказал он, — вы оба сговорились, как подобает истинным героям романа, боготворить одну и ту же особу, поклоняться одному кумиру и дальше не простирать своих претензий?

— Так далеко я не заходил, милорд, — отвечал Ментейт, — я только сказал, что при настоящих обстоятельствах, а они едва ли могут измениться, я из уважения к фамильным традициям и к себе самому не могу быть для Анны Лейл ничем иным, как только другом и братом… Но прошу вашу светлость извинить меня, — продолжал он, взглянув на свою руку, обвязанную платком, — мне пора подумать о маленьком повреждении, полученном сегодня.

— Ты ранен? — воскликнул Монтроз тревожно. — Покажи! Ах, друг мой, я, пожалуй, и не узнал бы об этой ране, если бы не пытался ощупать другую, более глубокую и скрытую. Ментейт, мне от души тебя жалко. Я сам в жизни знавал… Но не к чему тревожить старое, давно уснувшее горе!

С этими словами он дружески пожал руку своему кузену и ушел в замок.

Анна Лейл обладала некоторыми медицинскими и даже хирургическими познаниями, что в то время было не редкостью среди женщин у хайлендеров. Само собой разумеется, что о научных познаниях тут и речи не было; но те немногие простые правила ухода и врачевания, которые были им известны, почти всегда применялись женщинами или стариками, весьма опытными в этих делах благодаря беспрерывной практике. Поэтому присутствие Анны Лейл, со всеми ее прислужницами и прочими помощниками, было в высшей степени благодетельно в течение этого тяжелого похода. Заботливая внимательность и усердие Анны были безграничны, и она с одинаковой готовностью расточала свои услуги и своим и чужим, судя по тому, где это было нужнее.