Чтение онлайн

Легко можно себе представить, что вся предыдущая карьера этого человека не подготовила его к тому, чтобы блистать в дамском обществе. Он и сам смутно сознавал, что тот язык, которым говорят в казармах, на гауптвахте и на ротном учении, не совсем пригоден для беседы с порядочными женщинами. Единственный период его жизни, прошедший в мирных занятиях, проведен был в маршальской коллегии, в Абердине, но он успел перезабыть и то немногое, чему выучился там, за исключением штопанья собственных чулок и искусства с необычайной быстротой поглощать съестные припасы; но и то сказать, то и другое он так часто применял к делу, что забыть не было никакой возможности. Однако именно из этого мирного времени почерпал он темы для разговоров всякий раз, как ему приходилось обращаться к женщинам; иными словами, речь его становилась педантична, как только утрачивала чисто военную окраску.

— Мисс Анна Лейл, — сказал он, — я в настоящую минуту уподобляюсь полупике, или эспонтону Ахиллеса, один конец коего имел свойство наносить раны, а другой — заживлять оные, каковым качеством не обладают ни испанские пики, ни алебарды, ни бердыши, ни секиры и вообще ни один из новейших колющих видов оружия.

Эту тираду он произнес дважды; но, так как в первый раз Анна не слушала его, а во второй раз не поняла, он был вынужден объясниться точнее.

— Я хочу сказать, мисс Анна Лейл, — сказал он, — что, будучи причиной получения в нынешнем сражении одним почтенным рыцарем весьма тяжелой раны, причем он выстрелом из пистолета и вопреки воинским правилам пресек жизнь моего коня, в честь бессмертного шведского короля названного Густавом, я желал бы означенному рыцарю доставить некое зависящее от вас облегчение, ибо вы, сударыня, подобно языческому богу Эскулапию (он, может быть, подразумевал Аполлона), искусны не токмо по части музыки и пения, но равно и в более высоком искусстве врачевания… Opifer que per orbem dicor [45] .

— Будьте так добры, объясните, что это значит? — спросила Анна, у которой было так тяжко на душе, что она даже не заметила уморительной галантности, с какой сэр Дугалд расшаркивался перед ней.

— Вот это, сударыня, будет, пожалуй, трудновато для меня, — возразил сэр Дугалд. — По правде сказать, конструкцию-то я маленько позабыл… Однако попробуем. Dicor, приставить ego, будет — «я призван…» Opifer?.. Opifer?.. Что, бишь, это такое?.. Помню: signifer [46] и furcifer… [47] а это — не знаю… Полагаю, однако ж, что opifer в этом случае означает то же, что Д. М., сиречь доктор медицины.

— У нас сегодня так много дел, — сказала Анна с тоской, — не можете ли просто сказать, что вам от меня нужно?

— Да только то и нужно, — отвечал сэр Дугалд, — чтобы вы навестили раненого рыцаря и приказали своей девушке снести кое-каких медикаментов для его раны, которая, как выражаются ученые, угрожает нанести damnum fatale [48] .

Анна Лейл никогда не избегала случая помочь страждущему. Она поспешно расспросила о свойствах полученной раны и заинтересовалась, узнав, что пострадавший тот самый осанистый старый вождь, которого она видела в Дарнлинварахе и еще в то время поразилась его наружностью. Проглотив на время свое горе, она поспешила предложить свои услуги почтенному старику.

Сэр Дугалд торжественно проводил Анну Лейл в комнату больного, где, к ее удивлению, находился и лорд Ментейт. При виде его она сильно покраснела и, чтобы скрыть свое смущение, принялась осматривать рану рыцаря Арденворского, но очень скоро убедилась, что ее искусство не в силах вылечить его. Что до сэра Дугалда, он возвратился в большой сарай, на полу которого, в числе многих других раненых, положили и Ранальда Сына Тумана.

— Вот что, дружище, — сказал ему рыцарь, — я уж тебе говорил, что готов для тебя сделать всякое удовольствие в награду за то, что тебя ранили, пока ты состоял под моим покровительством. По твоему желанию ходил я к мисс Анне Лейл, послал ее лечить рану рыцаря Арденворского, но все еще не могу взять в толк, на что тебе это понадобилось… Кажется мне, будто ты как-то говорил, что они друг другу родня? Только мне, как воину и командиру, есть о чем подумать и без того, а потому я, признаться, не больно вникал в ваши хайлендерские родословные.

И точно, надо отдать справедливость почтенному майору, он никогда не расспрашивал, не слушал и не помнил ничего касающегося других людей, если это не имело отношения к военному искусству или не затрагивало его собственных выгод: в этих двух случаях его память была вполне благонадежна.

— А теперь, любезнейший Сын Тумана, не можешь ли ты мне объяснить, куда девался твой шалопай внучек; я его не вижу с той самой минуты, как он помогал мне давеча снять бранные доспехи, а это такая неисправность, за которую следует ему задать порку.

— Он здесь, недалеко, — сказал раненый, — не подымай на него руки, он настолько мужчина, что за один ярд ременной плетки способен отплатить тебе одним футом каленой стали.

— Это угроза в высшей степени неприличная, — сказал сэр Дугалд, — и, не будь я тебе кое-чем обязан, я бы тебе этого не спустил.

— Коли находишь, что обязан мне чем-нибудь, — сказал разбойник, — то в твоей власти сейчас расплатиться… исполни только одну мою просьбу.

— Э, друг Ранальд, — отвечал Дальгетти, — читал я в занятных книжках про рыцарей, которые давали обещания исполнить вот такую просьбу, а после и не знали, как быть. Но те рыцари были простофили; нынче они стали осторожнее и уж не станут давать обещаний так, здорово живешь, не узнав наперед, можно ли исполнить данное слово, не нажив себе хлопот и неприятностей. Ты, может быть, желаешь, чтобы я тебе привел эту лекарку врачевать твою рану; но ты прими во внимание, Ранальд, что лежишь ты в грязи, и коли привести ее в это место, она перепачкает тут все свои наряды, а на этот счет, как тебе известно, женщины ужасно щепетильны. Помню я, в Амстердаме супруга великого пенсионария весьма ко мне благоволила, а тут вдруг взяла да и выгнала меня вон, а за что? За то, что я отер подошву своего сапога о шлейф ее бархатного платья: она его на полкомнаты растянула, а я не разглядел, думал, что это коврик постлан для ног…

— Нет, — прервал его Мак-Иф, — мне не нужно, чтобы Анна Лейл приходила сюда, а ты вели меня перенести в ту комнату, где она ухаживает за рыцарем Арденворским. Я имею сказать им нечто крайне важное для них обоих.

— Ну, это совсем не вяжется с правилами строгих приличий, — сказал Дальгетти. — Как же это принести вдруг раненого разбойника и положить рядом с рыцарем? Рыцарское звание издавна было, да отчасти и теперь есть, высшее воинское отличие, независимо от чинов, которые зависят от патента… А впрочем, так как просьбу твою нетрудно исполнить, я, так и быть, сделаю тебе удовольствие.

Сказав это, он приказал шестерым солдатам на плечах перенести Мак-Ифа в ту комнату, где лежал сэр Дункан Кэмпбел, а сам поспешил вперед объяснить причину, для чего это делается. Но солдаты так проворно исполнили свое дело, что последовали за ним по пятам и, войдя в комнату со своей страшной ношей, положили Ранальда на пол. Черты лица его, от природы довольно свирепые, в эту минуту были искажены страданием, руки и скудная одежда покрыты кровью, и своей и чужой, ничья заботливая рука не обмыла его, хотя рана в боку была все-таки перевязана.

— Вы ли, — проговорил он, с усилием приподняв голову в ту сторону, где лежал на постели его недавний противник, — вы ли тот, кого люди называют рыцарем Арденворским?

— Да, это я, — отвечал сэр Дункан, — чего ты хочешь от человека, которому осталось жить несколько часов?

— А мне несколько минут, — сказал разбойник, — тем более заслуги, что я хочу употребить их на пользу того, чья рука всегда была против меня; но и моя была против него… только еще выше.

— Твоя-то рука выше моей?.. Презренный червь! — молвил сэр Дункан, глядя сверху вниз на своего жалкого врага.

— Да, — отвечал разбойник твердым голосом, — моя рука хватала выше. В нашей с тобой смертельной борьбе раны, нанесенные мной, были глубже, хотя и твоя рука не оставалась без дела и давала себя чувствовать. Я Ранальд Мак-Иф, Сын Тумана. Та ночь, когда я предал твой замок пламени, дополнилась нынешним днем, когда ты пал от меча отцов моих… Припомни все зло, которое ты причинил нашему роду… Никто не был нам большим врагом, кроме одного только… одного… Но он, говорят, заколдован, недоступен для нашей мести… Скоро увидим, правда ли это.