Чтение онлайн

Действительно, подтянулась молодёжь на гульки, вот молодцы, из охраны ливрейной девок за бока щиплют, а те хихикают довольные, а парни деревенские на это непотребство искоса поглядывают. Но не это заинтересовало Лизку. Казачок Ермилка, молоденький парнишка из соседней деревеньки, расселся на брёвнышке. Комично-солидный такой, а вокруг малышня, да и постарше ребята раскрыв рот заслушались. Ну и Лизка с ними. Про то, какова жизнь в Санкт-Петербурге, про то, как в дому княжьем всё устроено, что там за порядки да обычаи. Ну, а пуще всего, про семью Темниковых, и про гибель их лютую. И про чудесное, иначе и не скажешь, спасение княжича. И про предательство, конечно, как же без него.

Но вот откель, Ермилка знал всё это доподлинно, да ещё и словами такими учёными сказывал, не ведомо. Видать в людской, кости княжьему роду перемывали, а он и запомнил.

Лизка слушала Ермилкины россказни как сказку какую, или даже скорее как истории, что дядька Мирон под пиво сказывал. И так дивно ей было от того, что не про заморские земли да принцев иностранных речи ведут, а про знакомых, можно сказать, людей. Что возникало чувство, будто сама она в сказку попала.

История эта началась в прошлом году зимой, в самые морозы. Людмила Михайловна с детьми в гости поехала к княжне Кантемир Марии Дмитриевне[1]. Не сказать, чтобы они прям уж так приятельствовали, но княжна Людмилу привечала, и пригласить к себе Темниковых было вполне в её духе. Поэтому письмо, переданное мажордомом, никакого удивления не вызвало. Как не вызвало удивления и появление нового кучера и пары охранников.

Князь с конной прогулки вернулся, о семье спросил. А ему, так, мол, и так, уехали в гости, дескать. Уж неведомо, что насторожило Игоря Алексеевича, да только свистнул он гайдуков, что его сопровождали, и вдогон помчался. Благо лошадей распрячь не успели. По следам на свежем снегу определили, что карета не в город поехала, а на тракт свернула. Дальше уже в галоп гнали.

Потом только известно стало, что кто-то из детей заметил, что другой дорогой они едут и забеспокоился. А то и не догнали бы, или догнали, да уж поздно.

Сначала выстрел услышали, потом за поворотом и карета показалась остановившаяся, дверцы распахнуты. Рядом на снегу охранник переодетый корчится, а другой, спешившись, пикой меж колёс шурует. Да азартно так, весело, ровно лису из норы достаёт. Только лиса, видать, вёрткая попалась, из-под кареты отбивается и орёт дурниной. Не испуганно орёт, а зло, отчаянно, на разрыв горла, до хрипа. Так что и топот копыт заглушает.

Князь выстрелил на ходу, прямо меж ушей кобылы, не столько, чтобы попасть, сколько отвлечь. Отвлёк, но их тоже заметили. Кучер, шельма, ружьё на облучке пристроил да и ссадил одного из гайдуков наземь. А дальше завертелось в рукопашную, пистоли да ружья в сторону. Игорь Алексеевич охранника на шпагу насадить сумел, хоть тот бок ему пикой и попортил. Хорошо, что вскользь прошла — нутро не зацепила. А вот кучер удальцом оказался. Второго гайдука срубил и на князя с абордажным палашом накинулся. Кто знает, как оно вышло бы, кабы малец, из-под кареты выбравшись, не вмешался. Он пику-то, что тать выронил, подобрал да с разбегу её в спину кучер и загнал, что-то бранное хрипеть не переставая. А там уже и князь добил вражину.

Победили Темниковы, а радости то и нет. В карете все насмерть побитые лежат — в ножи их взяли, только княжич увернуться сумел. Да из пистоля, что в кармашке на каретной дверце за всегда заряженный лежал, одного находника подстрелить исхитрился. Гайдуки оба мёртвые, князь за бок держится, а у княжича так кровь с головы бежит, что всё лицо залило. Сказывают, как приехал да из кареты вышел, дворня перепугалась ажно, столь ликом страшен показался.

«Ой, божечки, — понеслось в голове у Лизки, — а я ему на шрамом пеняла да меченым кликала. Стыдно то как».

А Ермилка, воодушевлённый тем, что старшие слушают не перебивая, продолжал тем временем.

Про то, что сыск вести стали, да бестолку. Людей тех мажордом привёл да сам и исчез. Письма княжна Кантемир никакого не писала, а более и спросить некого. Нет, мажордома нашли вскорости, недалече в сараюшке. Удавленного. Да толку-то?

Игорь Алексеевич тогда Варнака призвал и к княжичу приставил, заместо дядьки.

— Варнака?! — ахнул кто-то из девок. — Нашто ему каторжник?!

— Вот дура! — пренебрежительно фыркнул Ермилка. — Варнак — то прозвище такое, а кличут Лука. Хотя, мож и каторжник. Рожа у него лютая. Седой весь и взгляд недобрый.

«Ага, — припомнила Лизка, — точно Лука».

Так вот, Варнак сей при княжиче нашем неотлучно состоит. Даже выхаживал его после раны-то. Лекаря и звать не стали. А княжич, Александр Игоревич значит, после того случая переменился. Забавы всякие позабросил, за учёбу взрослую взялся. Да ещё учителей по бою шпажному да стрельбе князь ему из-за границы выписал. Такие, я вам скажу, прохиндеи. Ну да сами увидите — мы их с собой в имение привезли.

А ещё княжич платья все свои сжечь велел и обет дал отныне только чёрное носить в знак траура по матушке и сестрице своей. Сказывают, винит он себя шибко, что не сберёг их. Мол, один мужчина был в карете и не справился. Только я так думаю, — солидно вставил тринадцатилетний Ермилка, — куда там мальцу с тремя находниками совладать.

И голоса княжич лишился, — продолжил он. — Нешто совсем онемел? — изумился кто-то.

— Не, не совсем. Хриплый голос стал, сорвал, видать, на морозе. А ещё сказывают, — понизил голос Ермилка, — что в церкви он свечу заупокойную не токмо за матушку с сестрицей ставит, а и за себя самого. Вот и гадай, к чему это?

— Спаси Христос, — забормотали из темноты и несколько человек перекрестились.

— Вот так-то, — с превосходством оглядел собравшихся казачок.

— Да уж, ну и дела у вас в столицах творятся!

— Та кабы то всё было, — отмахнулся Ермилка, — на княжича ещё два раза за год покушалися тати. Един раз стрельнули издаля да не попали, слава те господи. А одругорядь, конюшенный с засапожником кинулся, так его дядька Лука кистенём упокоил.

И с той поры княжич, окромя Варнака, никого к себе не допускает. Лука и постелю ему стелет, и у бани караулит, пока Александр Игоревич парится. Ну и порешили, что в имении спокойнее станет, так княжич в вотчину и возвернулся. Теперича он здесь править будет.

Так что готовьте спины — больно уж Александр Игоревич суров.

А вот Лизке Темников суровым не показался. Спокойным, не обидно насмешливым, задумчивым, но не суровым. И голос Ермилка зря хрипом нарёк, приятный голос, мож и хрипловатый чуть, но по-хорошему, так что в грудине щекоткой откликается. Так бы слушала и слушала. И смотрела. На бровь, удивлённо приподнятую, на глаза чернющие, внимательные. А более Лизка и не разглядела ничего, вот ведь странно. Но когда о княжиче думала да лик его вспоминала, отчего-то так тепло внутри становилось, и улыбка сама собой на мордаху наползала.

***

Июль 1748

Такого набора незнакомых прежде чувств, что испытала Ольга Николаевна, в этот день иному и на всю жизнь хватит.

Прямо с рассвета страх да отчаяние, после радость, радость не по-христиански злорадную при виде смерти и унижения бывших обидчиков. Затем снова страх, облегчение, благодарность. После, уже в карете, опустошение, сменившееся неприличной истерикой на плече у рыжей девицы.

И вот теперь дома такое непонятное чувство, будто вечность здесь не была. И узнаваемое всё, но какое-то чужое. И лица у знакомых людей незнакомые. Растерянно-испуганные взгляды родителей, откровенно недоумённая мордашка братика и дворня, что глаза отводит.