Черный Король
Шрифт:
Анна вздрогнула и затравленно огляделась по сторонам, но ничто не объясняло происходившее с ней и ничто не предвещало опасности, только страшная женщина с руками, упрятанными в перчатки. Девочка вдруг подумала, что это неспроста, наверняка под белой тканью что-то скрывается… ужасное… или отвратительное… Она сглотнула и с нескрываемым страхом воззрилась на сестру Аманду. Спавший жар вызывал крупную дрожь во всем теле и у Анны зуб на зуб не попадал.
– Вот так лучше. Послушная девочка, – женщина присела на кровать, неестественно согнувшись, словно только так могла менять положение тела. Она вновь смотрела на ученицу, у которой побледнело лицо, и взяла ее руку, чтобы постучать по венкам на сгибе локтя, добиваясь лучшего кровотока.
«Она сделает тебя слабой на всю ночь. На всю», – зашептались голоса. Игла вонзилась в кожу, и тут же на Анну нахлынула эйфория. А Аманда показалась бледной прозрачной тенью.
– Теперь ложись, – она легко уложила девочку в кровать и заточенными движениями куклы пошла прочь, оставляя Учинни с ее страхами и спускавшимся все ниже мраком.
Ложись… В холодную постель, в склизкость, так напоминавшую толстый слой тлена в склепе… Анна взглянула на красный закат за окном. Голова девочки плыла странной легкостью, и ужас заменялся чем-то новым – ожиданием страшной сказки, что вело ее на кладбище.
«Он – король подземных королевств...» – пошатываясь, Анна поднялась с кровати и сумела стащить с соседней одеяло.
«Ему подвластны все корни, все твари подземные, а значит и мертвецы…» – с трудом разостлав на постели свое одеяло, девочка улеглась и укрылась новым. Глаза немилосердно слипались, а из всех углов комнаты начали выползать темные щупальца.
«Иногда Темный Король выходит на охоту и выбирает себе в жертв самых прекрасных девушек и юношей…» – юная Учинни, долженствующая укрепить род путем удачного замужества, закрыла глаза, проваливаясь в лихорадочный сон, вновь наполнивший тело одновременно жаром и холодом, не зная, проснется ли она завтра или нет.
Всю ночь холодные руки ручейками озноба гладили беспомощную Анну. Иногда они впивались в нее острыми жалами, добавляя боли, но ученица не могла метаться по кровати и вынуждена была терпеть и дрожь, и пытку, которыми щедро дарила ее темнота. Звуки стихли, зато опаляющее ледяное дыхание не давало нормально втянуть ноздрями воздух. Туманное лицо склонялось все ближе, разглядывая Учинни, маня к себе, в склепную тишину, к могилам... Желало ее заполучить, но с первым лучом солнца видение отступило, и явилась Аманда, которая разбудила Анну и напоила чуть ли не силком ее горячим молоком.
– Он обманул ее, обманул, – шептала обессиленная девочка, привалившись к женщине и с трудом глотая белую жидкость, сдобренную медом. Она желала только одного – человеческого тепла и объятий. В памяти всплывала нянюшка – такая добрая, веселая, с пухлыми руками, которые всегда защитят и пожалеют. – Обманул…
– Пей, Анна, – медсестра вытерла салфеткой рот юной пациентки и переложила на соседнюю кровать, чтобы поменять простыни и одеяло. Девочка была мокрая, и следовало ее обтереть уксусом, чем Аманда и занялась. Слушать странные бредни она не собиралась, зато исполнять обязанности – в точности. Потому и немилосердно искалывала руки ученицы иглами, вводя новую порцию лекарства в тело, чтобы вновь оставлять Анну с приходившими кошмарами, которые становились все ощутимее.
Девочка тихо плакала вслед удаляющейся медсестре. Была бы здесь нянюшка, она бы помогла, но нет – она была одна. И от этого осознания становилось еще тоскливее и горче.
– Не оставляйте меня, – сорвалась с губ больная мольба. – Пожалуйста, не оставляйте.
– Я рядом, – Аманда механически улыбалась Учинни и исчезала, чтобы подпускать мерзкий холод, который вновь начинал ласкаться к Анне. Несколько дней подряд длился этот кошмар, пока однажды лихорадка не ушла, а с ней исчезло и странное существо и явилась румяная сменщица страшной сестры Аманды, которая живо поставила девочку на ноги.
Анна вернулась к учебе, но теперь ее мало кто узнавал. Она и до болезни плохо сходилась с ученицами, но, тем не менее, отличалась добрым нравом, и многие обращались к ней за помощью и звали играть. Теперь же желание пригласить в компанию сразу пропадало при взгляде на исхудавшее лицо с мрачными запавшими глазами, в которых горел странный огонь.
Теперь Учинни проводила много времени в церкви и являлась самой прилежной ученицей на субботних занятиях, но память о происходившем во время болезни не покидала ее, терзая и пожирая изнутри темным пламенем.
А тот манил отправиться вновь в склеп и все дальше от школы святого Франциска. Каждый день шептали деревья по ночам, каждый раз в стенах слышались скрипы. Они манили и напоминали укусы боли и сладостные прикосновения ледяного холода, который завладевал девочкой порой даже на занятиях.
Так прошла вся осень, и когда зима возвестила о себе промозглым сырым ветром, что пробирал до костей и выдувал последнее тепло, Анна не выдержала. Ей больше не помогали многочасовые молитвы и благочестивые беседы со священником, ибо даже в церквушке из углов вылезали густые чернильные тени, обращаясь тянущимися к мальчику щупальцами.
И воскресным днем, которого с радостным нетерпением ожидала вся школа, Учинни, закутавшись плотнее в новое теплое пальто, только что присланное из дома, побрела к заброшенной церкви. Размоченная затяжными дождями глинистая земля холма липла к толстым подошвам зимних башмаков, будто не хотела пустить девочку в безумное приключение. Но Анна упрямо шла, с трудом делая каждый шаг, будто отвоевывая свое право на гибель.
Церковь встретила ее мрачностью и тем же темно-зеленым плющом, что и ранней осенью, только сейчас она не казалась красивой – только мрачной и раздраженной.
Чуть передохнув, Анна пошла к памятному склепу. Но теперь, будто нарочно, ничто не цеплялось и не мешало, даже подталкивало. Мощеная дорожка сама ложилась под ноги и не вертелась по кладбищу, как раньше, а прямиком вывела к покореженной двери, продолжавшей цепляться за камень склепа и землю.
Девочка проглотила комок в горле и аккуратно заглянула в щель. Она уже не была той восторженной, не знавшей в жизни горя ученицей, самым суровым наказанием для которой была порка да жесткий распорядок дня. Три осенних месяца иссушили веселость и доверчивость, оставив лишь щепки страха, готовые превратиться в огонь ужаса или мужества. Сказка больше не манила. Она страшила, но жить в состоянии неизбывного ужаса Анна больше не могла, и поэтому, поколебавшись еще несколько минут, она опустилась на колени и проползла внутрь склепа.
Там ее встретила тишина, пустота, запустение и тлен – также как и в прошлый раз.
– Эй! – дрожащий слабый голос утонул в толстом слое пыли и паутины, что еще плотнее окутала все стены. – Выходите! Я знаю, вы тут!
– Тут, – зашептались тихие голоса, которые ползли из-под земли. – Ближе, – попросили они ласково, а ветер зашипел и захлопнул тяжелую дверь склепа внезапно, погружая все во тьму. Девочке некуда было бежать из старой ямы, и ее лодыжки уже гладило ледяными прикосновениями, а по спине проходился холод, который пах так, словно что-то прогнило и постепенно разложилось.