Чтение онлайн

Гранит спускается к самой воде, летит навстречу собственной тени, которая огромна и тяжела. Само море прогибается под весом ее. Того и гляди хрустнет каменная чаша дна, и море выльется в трещину…

– Корабль!

Парусник крался вдоль берега, и потемневшие, пропитавшиеся солью паруса его ловили ветер. Сверху корабль выглядел игрушечным, нелепым… медлительным.

– И еще один…

– Идут в Лагсат, это прибрежный городок, там склады, - Брокк по-прежнему держал ее крепко.
– Если хочешь, завтра прогуляемся. Там вечная ярмарка. Оттуда начинается путь на Перевал, вот и свозят все, что только есть. Говорят, даже в сезон вьюг Лагсатский базар не закрывается.

Завтра?

Кэри попыталась обернуться, чтобы разглядеть лицо мужа.

– Сиди смирно, - проворчал он.

Приходится: упряжь держит крепко…

– Я был там однажды. Странное место, - Брокк наклонился и теперь говорил на ухо.
– Там есть деревянные лавки в два этажа, старые, еще альвами выращенные… ты же видела?

…их собственный дом в долине, пребывавший в какой-то неизъяснимой полужизни-полудреме. Летом он просыпался, выпуская из стен тонкие побеги, которые садовник-полукровка срезал, утверждая, что сейчас все одно некому рост направить.

Ушли мастера.

А дома остались. И брошенные, забытые, тосковали по хозяевам, способным слышать их. Садовник подкармливал дом, заказывая подводы с навозом, который разбрасывал вдоль линии колючего кустарника, и тонкие змеевидные корни пробивали травяной покров. Они шевелились, и с ними шевелилась сама земля.

Смотреть на это было неприятно.

На стенах дома проступал рисунок жил, а в комнатах поселялся едва уловимый запах свежескошенной травы. Кэри дом терпел, с садовником мирился…

– В них торгуют редкостями… старым серебром или красным буком… каюн-камнем… на самом деле это смола измененных альвами деревьев, из нее делают лекарства. Или кожи дубят. Добавляют в стекла, ты помнишь наши красные кубки?

Не красные - пурпурные, насыщенного цвета, который исчезал, стоило кубок охладить. А нагреваясь, возвращался, тонкими полосами, вихрями и звездами, всякий раз вырисовывая новый узор.

– Альвийские куклы… шелк… и все, что еще осталось от их мира, - Брокк коснулся губами уха.

– Осталось немного?

– Немного.

Гранит скользил вдоль берега, который становился выше. Скалы срастались друг с другом в бурую громадину. Подошва ее, вылизанная морем до блеска, сияла на солнце, а вдоль хребта вытянулись седые ледники.

– Есть в Лагсате и обычные дома, человеческие, старые, но не древние. Там продают диковины, привезенные из других земель, ароматное дерево и масла. Маски из черного камня, говорят, это человеческие боги… говорят, за морем есть земли, где живут только люди, но это - совсем дикие люди. Они ходят нагими и не знают огня, а своим богам приносят в жертву других людей…

Это походило на странную сказку.

Чудесную сказку.

В ней было море и дракон, потерявшийся между небом и водой. Круглый шар солнца, наливавшийся характерной вечерней краснотой. Горы.

Брокк, близкий, как никогда прежде.

Гранит опустился на широкий карниз и сложил крылья. Его когти пробили седое покрывало старого льда, а шея вытянулась вдоль кромки, словно дракон не до конца верил в благоразумие наездников. Брокк спрыгнул первым и присел, забавно вытянув руки.

– Затекли, - пояснил он.
– Сейчас сама прочувствуешь.

Он вытащил из сумки длинную веревку, которую пристегнул к упряжи, второй же конец закрепил на поясе Кэри.

– Страховка.

Ноги и вправду затекли. Сперва Кэри показалось даже, что она в жизни не сумеет их согнуть. Брокк же, опустившись на одно колено принялся разминать мышцы.

– Сейчас будет немного неприятно…

– Прекрати.

– Тебе не нравится?

В его глазах улыбка, а морщины не исчезли, стали глубже.

– Почему ты все время хмуришься, - Кэри стянула зубами рукавицу и прикоснулась к этим морщинам, стирая их.

– А я хмурюсь?

Холодная кожа, и из-под черного платка, которым Брокк обвязал голову, выбилась прядь. К ней прилипли искры льда.

– Хмуришься.

– Все время?
– он смеялся.

Здесь, на вершине горы, с пропастью под ногами - Кэри чувствовала ее, отделенную лишь узким крылом Гранита - ее муж смеялся.

– Почти.

– Больше не буду, - он все-таки поднялся с колен и подал руку.
– Идем… я покажу тебе горы.

…уже не синие и не зеленые, почти прозрачные, вырезанные наспех из громадной друзы хрусталя. И ледники теряют серость, глотают солнечный свет, тянут к нему хрупкие ветви кристаллов.

– Слышишь ветер?
– Брокк стоит на краю. И потревоженный его ботинками снег сыплется в пропасть. Он здесь легкий, невесомый почти, и снежинки на мгновенье-другое замирают в пустоте, прежде, чем исчезнуть в черном зеве провала.
– Закрой глаза. Не бойся, закрой.

Не боится.

Разве что самую малость, но сил хватает, чтобы поверить и, приняв руку, ступить к краю. А Брокк, оказавшись за спиной, смыкает руки.

– Знаешь, о чем он поет?
– его голос вплетается в шепот ветра, а тот, обжигающе-ледяной, касается губ, забирая слова.

– О чем?

Для ветра не жалко. Он принес в подарок запах старого льда и мокрого камня, где-то внизу, на земле, такой вдруг далекой, реки бегут к морю.

– О свободе… - Брокк вытащил ленту из косы.

– Что ты…

– Подари ему, он будет рад.

И полоска атласа соскользнула с ладони.

– А ты… подарил?

– В первый раз, когда я поднялся сюда, я провел на вершине сутки. Здесь было… свободно.

Брокк расплетал косу, и ветер, бросив ленту, спешил помогать.

– Я словно наново научился дышать. Стало вдруг неважным все, что было внизу… война? Пускай. Дом? Я? Я стал… иным, но только здесь.

На краю обрыва.

– Внизу все вернулось на круги своя, но стоит появиться здесь…

…близость пустоты. И всего-то нужно, что решиться, сделать шаг, раскинув руки. Ветер обещает поймать, но правда в том, что ему вскоре наскучит игрушка.

Ленту он уже потерял.

– Не думай о плохом, - Брокк провел обледеневшей перчаткой по щеке.
– Проголодалась?