Чтение онлайн

Ольга подняла глаза и остолбенела на мгновение, забыв даже перевести за взглядом камеру.

На седьмом этаже окно было распахнуто настежь, и холодный ветер трепал голубые кружевные занавеси, то вышвыривая их свободно виться над городом, то снова увлекая в квартиру. Там, прямо на подоконнике, опасно высунувшись, наклонившись над черной бездной, замерла маленькая девчушка в теплой пижаме, с мокрыми после ванной волосами, такая крошечная, что отсюда она казалась почти точкой.

Ольге казалось, что ее ударили по голове, и снова, и снова, задрав голову, она стояла, глядя на малышку, и понимала, как старое, давно забытое смертоносное чувство в ней дает первые черные побеги, ширится, высится, прорастает и расцветает, пускает бутоны и отравляет, отравляет ее смертельным ядом, выжигая внутри то последнее светлое, что еще было в ней когда-то. Механически она подняла камеру, приблизила к себе щелчком кнопки крошечное лицо, подумав вдруг совершенно отстраненно, что смысла снимать это нет – все равно монтажеры вырежут детское лицо, побоявшись судебных исков.

Но ей это нужно было не для работы.

Приблизив камеру на максимум, она увидела, как детская мордашка заполонила крошечный экран практически полностью. Со всех сторон взволнованные соседи, расталкивая друг друга локтями, пытались заглянуть через ее плечо, любопытствующее вытягивая короткие шеи. Кто-то толкнул Ольгу в спину, и ей пришлось долго скользить объективом по горящим окнам, прежде чем вновь столкнуться с девочкой.

А та, будто почувствовав, что ее снимают, посмотрела прямо в объектив, и Ольга поняла, что от обморока ее отделяют буквально пару вздохов. У девочки были пухлые щеки, губы сердечком, густые кустистые брови, маленькие руки с крошечными пальцами, которыми она держалась за кромку козырька, но главное – глаза. В обрамлении черных влажных кудрей, свесившихся на бледное лицо, на Ольгу глядели серо-зеленые глаза отнюдь не ребенка.

Глаза дремучей старухи, прошедшей и мор, и голод, и множество смертей. В этих глазах было столько внутренней боли и понимания, что мурашки продрали девушку вплоть до глазных яблок, воздух сделался кислым-кислым, а девочка приобрела черно-зеленый контур.

Глаза. Огромные, все понимающие глаза. Глаза, в которых нашлось место каждой трагедии, каждой смерти в этом мире, глаза, которые готовы были вот-вот закрыться и ринуться вместе с маленьким телом вниз, вслед за матерью. Глаза, которых она в жизни никогда не видела.

Внезапно чьи-то большие, покрасневшие руки сцапали девочку и утянули ее в комнату, толпа замерла, а затем восторженно взревела, словно приветствуя героя. Ольга пошатнулась, вцепляясь бледными пальцами в камеру, ощущая во рту привкус рвоты. Кажется, она даже потеряла сознание на несколько секунд, упав в чьи-то руки, но почти мгновенно очнулась, серая, отмахнувшаяся от сочувственных возгласов и вопросов.

Вновь включила камеру, зашла в галерею и увидела тот снимок, что успела сделать, когда маленькая девочка еще висела на волосок от смерти.

Даже без обработки, без осветления эта фотография стоила всех премий мира, и Ольгу вновь замутило от того, сколь много в ней было запечатлено. Маленький кудрявый ангел, расположившийся высоко-высоко над телом мертвой матери, с бесконечно старческими, мудрыми и почерневшими от тоски серо-зелеными глазами. Никто в мире не смог бы описать, насколько много притаилось в этих озерцах, и Ольга зажмурилась, пытаясь взять себя в руки.

Подъехала труповозка, два хмурых парня в обычных куртках, растряхивая в руках огромный черный пакет, подошли к трупу. Кто-то отбросил одеяло, и толпа ахнула, разглядев бледное, заострившееся лицо, и загомонила пуще прежнего. Ольге захотелось прошмыгнуть под лентой, раскинуть перед ними картинно руки и объявить, что представление окончено, все могут расходиться.

Мертвую девушку сунули в пакет, оставив смятое одеяло, пропитанное кровью, валяться неподалеку. Ее тяжелым кулем донесли до машины, сунули туда и хлопнули дверями, все также хмуро залезли в салон и, газанув, рванули прочь. Мужчина остался сидеть прямо в грязи, безвольно свесив голову, рядом с ним присели медики из скорой помощи и, положив руки на плечи, что-то забормотали.

Тот покачал головой и вновь уставился взглядом в пустоту.

Народ, поняв, что больше интересного не предвидится, начал понемногу расходиться, обсуждая трагедию, а кто-то даже начал звонить родным, чтобы рассказать, свидетелем чего ему удалось стать. Ольге было так мерзко, что хотелось залезть в душ и металлической губкой соскрести с себя кожу. Набравшись мужества, она сунулась к выглядящей вменяемо девушке, которая, пряча глаза, пятилась к дороге.

– Извините… Я корреспондент, не подскажете, что произошло?

Девушка уставилась на нее огромными карими глазами, как у лани, и, развернувшись, побежала прочь. Ольга выругалась и пристроилась к семенящей пожилой даме:

– Подскажите, что произошло?

– Ой, детонька, я все видела, вот тебе крест! – всплеснув руками, поведала впечатлительная старушка. – Шла себе девочка, никого не трогала, и тут к ней трое, в масках! Давай бить ее, убивать, она кричит, милая, ужас! Страшно вспомнить!

– Значит, убили? – равнодушно спросила Оля.

– Да, да! – бабушка подхватила ее под локоть и зашептала заговорщицки:– Я тебе чего расскажу, тут пару лет назад…

Ольга едва выпуталась от прилипчивой женщины, которой не терпелось рассказать все и даже больше о жизни их дома, затерянного на задворках города. Она потыкалась еще в редких прохожих, похожая на слепого кутенка, но никто ничего внятного рассказать ей не смог. Тогда, набравшись наглости, Ольга сунулась к полицейским, которые чадили, как один огромный паровоз. Вокруг них горький сигаретный дым образовывал сплошное облако.

– Простите, сигаретки не найдется? – спросила она, очаровательно улыбаясь, припрятав фотоаппарат в рюкзак.

– Катись отсюда, девочка,– буркнул один, но его сосед, ткнув приятеля под ребра, протянул ей пачку. Склонив благодарно голову, она вытащила сигарету и приблизилась к протягиваемому огоньку спички, осветившему ее лицо мягким теплым светом.

– Спасибо. И я не девочка, а фотокорреспондент сайта «Сегодня». Не расскажите, что произошло?

Дождь разгулялся ни на шутку и тугими ледяными струями ударил прямо по ним, полицейские только чуть подобрались, но остались стоять, обездвиженные, и Ольга вместе с ними, похожая на вымокшую выброшенную старую шапку. Дождь окатил лицо холодом и потушил сигарету, и девушка выбросила сморщенный, промокший цилиндрик прямо на землю, куда, отчаянно сражаясь и в то же время смешиваясь с дождем, подползала кровавая лужа.

– Гуляй, все комментарии – у пресс-службы,– снова буркнул первый, но его более человечный напарник, пряча лицо под шапкой, спросил сочувственно:

– Чего тебе дома-то не сидится?

– Редактор, козел, отправил,– она обхватила себя руками, начиная дрожать под проливными струями. – Пока не соберу материал, домой нельзя. Уволят. А мне кормить мать с отцом,– и, подумав, добавила:– И трех собак. Дюже их люблю.

– Ну, собаки – святое,– сговорчивый полицейский улыбнулся ей тепло, по-мальчишески, и она поняла, что попала в точку. – Ладно. Только никаких приписок об органах, лады?

– Разумеется.

– Суицидница. Выпрыгнула из окна на девятом этаже. Ребята говорят, со слов мужа, что просто готовила обед, дочка рядом рисовала. Вдруг положила половник, встала, открыла окно и сиганула.

– Прямо вот так взяла и сиганула? – зубы стучали от холода, но Ольга представляла себе горячее какао с коньяком, и от одной мысли становилось чуточку легче. Ледяные ладони кололи кожу сквозь свитер и куртку.

– Ага. И ребенка не пожалела же… Каково ей сейчас, можешь представить?