Чтение онлайн

И что кухня – единственное место, где ей следует проводить ночи. Может, кровать туда перетащить? Или попросту бросить подушку на пол и попытаться хоть на жестком, холодном паркете предаться дреме?

Простуды, гаймориты, гриппы стали ее давними знакомыми с того самого дня, когда она брела, маленькая, с босыми ногами в полурасстегнутых сапогах, но сейчас не простудиться после всего того, что произошло с ней за день, было бы даже кощунственно. Вспомнив, какое бесчисленное количество раз ей пришлось переболеть рядом с выжигающей кровь температурой и бесконечно саднящим горлом с восьми лет, Ольга поморщилась, снова думая о маме.

И вновь окно, и вновь черный город, только вот дождь закончился, покоясь в лужах под окнами. Впервые за долгое время Ольга так мечтала очутиться рядом с мамой и папой, просто взять их за руку, просто спрятаться за их спинами от всех жизненных невзгод и позволить себе зажмуриться, как маленькой, закрыть глаза руками и доверить им вести себя по жизни. Но она вспоминала только ванную с торчащими белыми, крупными коленями и отца, глядящего пьяными, ничего не понимающими глазами, тянущегося с виноватой улыбкой к очередной, «самой-самой последней» стопочке.

Зазвонил телефон. Дотянувшись до него трясущимися, ледяными от температуры пальцами, она увидела высветившееся «Номер неизвестен» и поняла, что ничего хорошего ожидать не стоит.

– Ольга? – плюнул хрипло телефон, и девушка кивнула, закрыв глаза. И только спустя пару мгновений, опомнившись, бросила равнодушно:

– Да. Кто это?

– Твой гроб на колесиках. Слушай сюда, потаскуха, серьезные люди так просто не прощают, ходи теперь и оглядывайся....

Девушка молча сбросила вызов, отключила звук на телефоне и убрала его подальше от себя, как извивающегося, влажного червя. Удивить или испугать ее сегодня чем-то уже было трудно. Слишком трудно.

Отчаяние было похоже на черную густую слизь, скопившуюся внутри, и Ольге отчаянно захотелось кричать – от всего, что окружало ее, от равнодушных и поверхностных коллег, от несправедливости и увольнения простых и храбрых Никит, от убивших себя на глазах маленьких дочек девушек…

Ей захотелось поговорить с той маленькой девочкой, которую полицейский уберег от последнего шага во тьму, которую всему остальному предпочла ее собственная мать. Рассказать о том, что не все вокруг так, и что после этого можно жить…

Можно. Вот только как? Она всегда была слишком стеснительной, слишком испуганной, слишком слабой, и сейчас выдерживать каждый взваленный на спину груз становилось все сложнее и сложнее, с каждым днем образ мамы всплывал все чаще, рвал душу все сильнее, и Ольга уже не знала, откуда черпать сил, чтобы справляться со всем этим.

Чайник посвистывал, кран капал барабанящими каплями прямо по голове, а девушка все терла воспаленные глаза и бледные щеки, отводя еще влажные, неровно прокрашенные черные пряди. Одиночество пожирало ее, как старый забытый хлам на чердаке.

Впрочем, этим хламом она, по сути, и была.

Чайник взвивался дымным паром в воздух, но Ольга уже не ощущала ни свиста, ни горячей пульсации кислорода совсем рядом. Она вспоминала родных и отчаянно пыталась забыть сегодняшний день. Когда резь внутри стала совсем невыносимой, она вдруг улыбнулась, легко, спокойно и просто.

Перед глазами застыло раскинувшееся тело под покрывалом и отброшенная материнская рука, все еще теплая от горячей воды, но стремительно остывающая в полутемной комнате, рыхлая на ощупь, от которой ее детские пальчики пришлось отрывать почти с кожей. Губы кололо, и Ольга приложила к ним пальцы, баюкая внутри совершенно отчаянную и крайнюю меру, которую ее организм, не спавший вторые сутки, смешанный с грязью из лужи на дороге и кровью у ног от разбитой чужой головы, сейчас считал главным и самым нужным преимуществом. Смертельно усталая, только приняв это решение она наконец почувствовала, что сможет найти выход из клетки, в которую сама себя загнала. В пустой, отчаянно черной клетке, где в нее некому было даже ткнуть пальцем.

Клетки, из которой вела только одна дверца. Дверца в никуда.

Привстав на носочках, она дернула створку окна и распахнула его, заставив водопадом низвергнуться с подоконника старые баночки, чашечки, тарелочки из-под продуктов, которые ей всегда было жаль выкинуть: «авось пригодятся». Отпрыгивая мутноватыми мячиками от пола, они разлетелись по всей кухне, образовав незатейливый калейдоскоп. Последним рухнул цветок с округлыми, мясистыми листьями, выживающий на этой богом забытой кухне каким-то неведомым чудом – Ольга постоянно забывала его поливать, и он стоял, прижимаясь к холодному стеклу окна, обуреваемый жаждой и отсутствием внимания.

Упав, керамический горшок раскололся на две половины, исторгая из себя черный перегной с намешанным светлым песком, а цветок переломился у основания, осыпавшись зеленой листвой. В комнату ринулся ледяной, влажный ноябрьский воздух, и Ольга, высунувшись в окно, вдохнула его полной грудью.

Сев на подоконнике по-турецки, она пренебрежительно выщелкнула сигарету из пачки и позволила огоньку на верхотуре ее облитого дождем дома заплясать, дробясь в далеко застывших внизу лужах. Подобрав под себя худые бледные ноги, она выпустила дым, который мгновенно смешался с вьющимся из квартиры паром от чайника. В зрачках ее расплывались пятнами оранжевые огоньки и точки гудящих, мчащихся запоздалых машин.

И пустота, оглушительная пустота – что снаружи, что внутри.

Докурив, она бросила зажженный окурок вниз, и он полетел туда, похожий на маленькую ракету, терпящую крушение, чтобы раствориться в черном ночном воздухе. Следом за сигаретой полетел мобильный телефон, который принял смерть с героическим треском, распавшись на части на мерзлом асфальте. Ольга равнодушно проследила за ним, подумав, что больше не будет в ее жизни звонков от редактора среди ночи, срочных аварий, которые необходимо заснять и поставить на сайт, и не будет телефон молчать часами, днями, неделями, когда без работы она окажется, по сути, совершенно никому не нужна…

Встав на ноги, Ольга откинула одеяло, оставшись в одном белье, и сделала глубокий вдох, наполнив легкие запахом прелой, начавшей гнить листвы, запахом гари и дыма, влагой, что раздражала кожу россыпью мурашек. Босые пятки обвивал ветерок, девушка покрепче вцепилась в оконную раму, и, задержав дыхание, отпустила свою душу на волю.

…В пустой кухне свистел чайник, вода в нем бурлила и оседала влагой на стенках, выпариваясь, грозя закоптить все вокруг чадом. Обиженный цветок беззвучно умирал на холодном полу. Влагой ветер трепал полупрозрачную занавеску, заставляя ее виться, как белому флагу.

Флагу капитуляции. Флагу, признающему, что жизнь победила.

Что жизнь вытравила из нее все, что только можно было вытравить.

Глава 2

Согревающая льдом

Будильник простужено замолк, погружаясь в сонную предрассветную зимнюю дрему, и маленькая Оленька позволила себе тоже закрыть глазки, нежась под пухом тяжелого одеяла. Впереди ее ждал длинный и ответственный день, ведь читать стихотворение о маленьком щенке доверили лишь ей, и она, беспрестанно дергающая усталую после работы маму, бродящая за ней хвостиком по квартире, сжимающая тонкую книжку с цветными страничками, смотрела грустным и умоляющим взглядом. В итоге мама сдалась и вот теперь Оленька, лежащая на самой мягкой в мире подушке в самой теплой в мире постели думает о том, с каким трепетом и дрожью в голосе будет декламировать грустные строчки…