Чтение онлайн

— Само собой. Как кондитерская? — спрашиваю я, намеренно переводя тему. У Калеба своя маленькая, но процветающая патисьери. Страстный проект беты, который выглядит так, будто может выжать от груди целую машину, но проводит дни, высаживая нежные розочки из крема на свадебные торты.

— Хороший уход от темы. Дела идут в гору, — говорит он, позволяя сменить предмет разговора. — Я нанял двух новых пекарей, и мы расширяемся в соседнее помещение. Мамин блокнот с рецептами в ходу постоянно. Ее тарты с кленовым сиропом и пеканом всё еще бестселлер.

Я чувствую, как мои губы дергаются в подобии улыбки — если бы не головная боль, которая усиливается с каждой минутой. Но я ничего не отвечаю. Вместо этого я возвращаюсь к мини-бару, зажав телефон между ухом и плечом, и достаю последнюю крошечную бутылочку спиртного.

— Передай привет. Скажи ей, что я в порядке, — говорю я. — Обустроился. Обычная ложь.

— Твой привет, — плоско повторяет Калеб. — Как чудесно официально с твоей стороны. Обязательно передам всю невероятную глубину твоего эмоционального порыва.

Против воли у меня вырывается смешок.

— Отвали.

— И я тебя люблю, брат, — слова звучат буднично, искренне, совершенно не омраченные тем клубком зазубренных краев, что существует между нами. Калеб говорит это так, будто это самая естественная вещь в мире.

Словно любить меня — это не безнадежное занятие.

Я завершаю звонок, не ответив. Всё, что я мог бы сказать, прозвучало бы пусто или жестоко по сравнению с его словами.

Я не завожу привязанностей.

Не могу себе этого позволить.

Привязанности — это оружие, которое могут использовать против тебя. Урок, который я выучил рано и жестоко еще до того, как добропорядочная и столь же обеспеченная семья бет подобрала меня, как какой-то ценный обтирочный материал.

Хоккей был идеей моего приемного отца. Он думал, что это поможет направить мою травму и агрессию в нужное русло.

Он был прав.

Жестокость игры мне подходит. Контролируемый хаос. Санкционированная брутальность. Способ выпустить тьму наружу, не переходя черту, за которой нет возврата. Лед — единственное место, где я чувствую нечто похожее на покой.

Даже моя шаткая связь с семьей — это слабость, которую я пытался и не смог полностью разорвать. Та, которую я держу на расстоянии вытянутой руки — ради их же безопасности не меньше, чем ради своей.

Так почему же эта безымянная омега, которую я даже не знаю, так сильно зацепила меня после мимолетной встречи?

Должно быть, сотрясение серьезнее, чем я думал. Это единственное логичное объяснение этой фиксации. Травма головы заставляет мой мозг давать сбои. Базовые инстинкты альфы сработали некорректно в ответ на привлекательную омегу в уязвимом состоянии.

Ничего больше.

ПРИЗРАК

Я стою на парковке клиники, застыв; челюсть под маской плотно сжата. Вот уже пять минут я пялюсь на эти автоматические двери. Каждая мышца протестует против мысли о том, чтобы войти внутрь.

Больницы.

Клиники.

Врачи.

Места разоблачения. Уязвимости. Боли.

Мои всё еще дикие инстинкты умоляют меня уйти. Уехать куда-нибудь еще. Куда угодно. Ближайшая клиника, кроме этой, находится в двадцати минутах езды. Слишком далеко, когда омега, ждущая в моем логове, нуждается в моем скорейшем возвращении.

Я снова проверяю, как держится маска, убеждаясь в её надежности. Пальцы прослеживают знакомый край. Натягиваю её потуже, хотя она и так уже стерла кожу в кровь.

Ради неё.

Это всё, что имеет значение.

Один шаг. Еще один. Я на полпути к входу, когда вечерний воздух прорезает визг, заставляющий меня инстинктивно вздрогнуть; рука взлетает к маске.

— О БОЖЕ МОЙ! ПРИЗРАК?!

Блять.

Группа молодых омег высыпает из машины через два парковочных места от меня. Первокурсницы колледжа, разодетые для вечеринки. Пятеро, глаза по плошке, телефоны уже наготове, как оружие.

— Это правда он! — одна хватает другую за руку, практически вибрируя от восторга. — Святое дерьмо! Он такой высокий!

Они роятся вокруг меня, преграждая путь к входу в клинику. Отрезают путь к отступлению — к моему черному тонированному внедорожнику. Окружают меня.

Слишком близко.

Вторгаются в моё пространство.

Легкие сдавливает.

Лишь одна из многих причин, по которым я не выхожу в свет. Не раньше полуночи.

— Можно сфотографироваться? Пожалуйста? — самая смелая пристраивается рядом со мной прежде, чем я успеваю ответить. Другая встает впереди с телефоном наготове. Щелчок — она делает фото. Я вздрагиваю.

Слова льются из них, перекрывая друг друга, удушая. Запах их возбужденных омежьих ароматов — сладких, как конфеты, и приторных, как кленовый сироп, оставленный на солнце, — заполняет мне голову. Мышцы предплечий и рук дрожат, пока я пытаюсь вытерпеть это ради них.

Не их вина, что я это ненавижу.

Они желают добра.

Просто фанаты.

Одна наклоняется к подруге и шепчет, но недостаточно тихо. Она в восторге и на нервах.

— Святое дерьмо, групповой чат не врал. Думаю, шрам настоящий...

Челюсть под маской сжимается.

Как будто я сам хотел бы так выглядеть.

— Еще одно фото? Наши друзья ни за что не поверят, что мы тебя встретили!

Я отступаю, давая один неохотный кивок для последнего снимка. Они толпятся вокруг, вытянув руки и наклонив телефоны.

Больше фото.

Больше шепота.

Когда они заканчивают, я наклоняю голову в знак признательности и быстро направляюсь к входу в клинику. Их возбужденная болтовня следует за мной, как тень.

— Он не сказал ни слова. Он всегда такой тихий?

— Думаю, он немой.

— Не-а. Это игра. Он просто стесняется в присутствии хорошеньких омег.

Они снова хихикают. Еще шепотки, которые я не могу разобрать.

Да и не хочу.

Двери разъезжаются, и запах антисептика ударяет в меня, как стена, вытесняя остатки приторно-сладких ароматов, обжигающих нос.

Вспыхивают воспоминания.

Боль. Бинты. Столько операций.

Медсестры с жалостливыми взглядами.

Врачи, говорящие обо мне так, будто меня здесь нет.