Чтение онлайн

Между тем, буря не утихала, а государь спешил отъездом, и потому решено было возвратиться сухим путем, несмотря на то, что не было удобной дороги, и что надобно было ехать почти необитаемыми местами. Главная забота состояла в том, чтобы достать лошадей, и к тому же во всем городе нашлось только одно седло, да и то столь ветхое, что набивка во многих местах выказывалась сквозь разорванную кожу, а ржавые стремена висели на двух плохих бечевках. За всем тем, принуждены были взять это седло для государя и навязать на лошадей для князя Волконского и прочих лиц царской свиты, вместо седел, подушки с веревочными стременами. Путешествие происходило в следующем порядке: впереди шел проводник, один из каянских граждан: за ним ехал прапорщик Мартинау, потом — князь Волконский, далее — император, за ним барон Виллие, потом Федоров и Овчаров, наконец — багаж на двух лошадях, за которыми следовали восемь крестьян. Тропинки, по коим надлежало ехать, пролегали чрез дикую каменистую местность, пересекаемую обширными тинистыми болотами. Для переправы через эти болота, тамошние жители кладут мостки из двойного ряда бревен, сверху немного стесанных, и, как нередко случается, что лошади, не привыкшие ходить по таким мосткам, оступаются и проваливаются в болото, то чрез эти опасные места переходят пешком, ведя лошадей за повода. Государь, на возвратном пути из Каяны, из семидесяти верст прошел пешком около пятидесяти.

В 61/2 часов вечера, усталые путники, пройдя 12 верст, остановились у мызы и, отдохнув несколько минут, продолжали идти еще 5-ть верст до другой мызы Ронгала, где для императора была приготовлена небольшая комната. Государь, прибыв туда в 8 часов, прежде всего, спросил — будут ли сыты проводники и лошади. Во время ужина, коего главное блюдо состояло из отварного картофеля, государь, увидя детей, толпившихся у дверей его комнаты, встал с своего места и собственноручно роздал им по большому ломтю хлеба с маслом. Около 10 часов, государь лег спать в той же самой комнате, а князь Волконский со всею свитою — в крестьянской избушке, на свежем сене. В три часа утра, все уже были на ногах и спустя полчаса отправились далее. Около 6-ти часов, государь подъехал к дому старого Тервонена. Сам хозяин, несколько раз бывший на сеймах в Швеции и весьма уважаемый своими соотчичами, называвшими его Майнуайским королем, оставался в Хападанкагасе, в надежде опять там увидеть государя на возвратном пути из Каяны и потому августейший гость был встречен лишь хозяйкою, которая, отворив лучшую комнату своего дома и поставя на стол черного хлеба, масла и молока, пошла с Федоровым в огород за картофелем. После скудной трапезы, император, отправясь, около восьми часов, в дальнейший путь, проехал без отдыха более двадцати верст и прибыл в два часа пополудни, к поместью Суотарила. По дороге туда надлежало переправиться через речку, шириною от 20-ти до 25-ти сажен; к счастью на берегу нашлась маленькая рыбачья лодка, в которую сели, вместе с проводником, император и князь Волконский; государь взялся править рулем, а Волконский грести веслами. Но как при выходе из лодки оба они загрязнили и замочили ноги, то государь, увидя вблизи кучу сухих древесных ветвей, стал с помощью князя Волконского носить их к тому месту, где причаливала лодка, и устраивать пристань для своей свиты. Лошадей перегнали через реку вплавь, причем государь сам поймал свою лошадь и вытер ее пучком сена из близ стоявшей копны. Отдохнув с час, император проехал еще 171/2 верст до деревни Саресмеки и прибыл туда в семь часов вечера. До Ниссиле, где находились вагенмейстер его величества, полковник Соломка, и кучер Илья с царским экипажем, оставалось 15 верст — государь, устав ехать верхом и идти пешком, отправился далее в крестьянской двухколесной тележке. Исправник Элвинг, узнав от прибывшего вечером из Каяны в Ниссиле поручика Гриппенберга, о возвращении государя по трудной, почти непроходимой дороге, выехал ему навстречу в курьерской кабриолетке и привез его в Ниссиле, в 10-м часу вечера. Государь, услыша от Гриппенберга, что он переночевав в Каяне, уехал оттуда поутру, на другой день по отъезде его величества, и прибыл в Ниссиле без всякой опасности, сказал весело: «Я очень тому рад, а я, напротив, сделал большой круг, правда немного затруднительный, но не без приятностей, и, конечно, никогда не забуду своего забавного путешествия в Каяну».

Уже по кончине императора Александра, жители Каяны перенесли из Хапаланкагаса к главной церкви Пальдамского прихода конюшню, служившую столовою государю, и собрали в ней: лодку, в коей переезжал он чрез бурное озеро, кровать на коей он ночевал, возвращаясь из Каяны в Ниссиле, седло, на котором ехал, и тележку, в которую пересел у деревни Саресмеки: это были трофеи властителя, покорившего благодушием сердца своих новых подданных.

Из Ниссиле государь поехал в Торнео, откуда отправился обратно в Петербург по береговой дороге. Не задолго до прибытия на станцию Пудас, он уснул в коляске. Народа у станции собралось множество, но велено было не шуметь, чтобы не разбудить императора, и потому ямщики запрягали лошадей в царский экипаж молча и не дозволяя никому подходить слишком близко. В то самое время, подошла туда, опираясь на костыль, 80-ти летняя старушка, именем Лиза Келло. Муж ее, старый финский солдат, был убит в последнюю войну, и государь пожаловал бедной вдове пенсию в 25 рублей серебром, получив которую, Лиза считала себя совершенно обеспеченною и ежедневно поминала в молитвах своего августейшего благодетеля. Узнав о приезде государя, она не спала от нетерпения трое суток и с большим трудом, опираясь на костыль, пришла издалека на станцию, чтобы видеть его. — «Теперь — сказала она — когда я так близко от него, никто не может мне помешать в том». — Старушка была упряма, как настоящая финка и с нею не смели спорить, из опасения разбудить императора. Пользуясь тем, Лиза, с величайшими усилиями взлезла на одно из колес экипажа и надела очки, чтобы лучше видеть «своего доброго государя». Но очки беспрестанно тускнели от слез старушки, и наконец она выразила свои чувства, сказав окружавшим ее — «Сестрицы, посмотрите, как тихо он спит; точно — как всякий человек». — Государь проснулся, и увидя, что коляска была окружена старухами, ласково подал руку Лизе, которая потрясла ее по крестьянски, сказав: — «рука нежна, как хлопчатая бумага; работа не испортила ее». — Император приказал прапорщику Мартинау перевести по-русски слова Лизы и протянул руку прочим старухам влезшим на колеса, а Лизе, чрез Мартинау, позволил просить что пожелает. Она долго не могла понять волю государя; когда же, наконец, ей объяснили дело, она, зарыдав, сказала: — «как могла бы я быть неблагодарна до того, чтобы стала просить еще чего-либо, когда сюда пришла только увидеть, поблагодарить и благословить ангела Божия, посланного на землю затем, чтобы стольким тысячам душ даровать жизнь и счастие? Нет! я пришла только поблагодарить и благословить его как умею». — Простодушие и бескорыстие бедной вдовы пленили государя. — «Не поступили бы так и самые богатые из моих придворных — сказал он, — и приказав насыпать ей целую кучу серебряных рублей, отправился далее в Петербург, напутствуемый благословениями старушки и всего собравшегося народа (56).

При наступлении осени 1825 года, здоровье императрицы Елизаветы Алексеевны, давно уже расстроенное, возбуждало справедливые опасения. Состоявшие при ней врачи, заметив, что болезнь ее постепенно принимала все более и более характер хронической чахотки, считали необходимым, чтобы она провела зиму в Италии или на острове Мальте, но она решительно отказалась от путешествия за границу. — «Я совершенно здорова, — сказала она, — да ежели бы и действительно болезнь моя усилилась, то жене русского императора следовало бы умирать в России». Государь показывал вид, будто бы не замечал нездоровья императрицы, старался превозмочь мрачное настроение духа, в котором тогда находился, и в присутствии больной казался спокойным и даже веселым. Опасаясь встревожить ее, Александр решился отправиться вместе с нею на юг России, под предлогом собственной болезни. — «Виллье! — сказал он своему лейб-медику, — мое здоровье плохо, посоветуйте мне ехать в южную Россию, в Крым, куда бы то ни было, только бы это путешествие принесло пользу императрице, которая там будет со мною».

Неизвестно по каким соображениям, главным местопребыванием и императора и императрицы был выбран Таганрог, лежащий на Азовском море, близ устья Дона, в весьма неблагоприятном климате.

Государь выехал из Петербурга 1-го сентября, с начальником главного штаба, бароном Дибичем, и лейб-медиком Виллье, а императрица Елизавета Алексеевна отправилась два дня спустя, в сопровождении генерал-адъютанта князя П. М. Волконского. За два дня до отъезда, государь, вместе с царской фамилией и высшими государственными сановниками, прибыл утром в Александро-Невскую лавру, где ожидало его все знатнейшее столичное духовенство. По совершении литургии соборне митрополитом Серафимом, в присутствии дипломатического корпуса, государь посетил митрополита и, приняв предложенный им завтрак, отозвал в сторону святителя. — «Прошу вас, — сказал он шепотом, — отслужить для меня одного послезавтра, в 4 часа утра, панихиду, которую желаю отслушать перед отъездом в южные губернии». — «Панихиду? — спросил митрополит, удивленный столь неожиданной просьбой. — «Да, — отвечал государь со вздохом, — отправляясь куда либо, я обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе, но настоящее путешествие мое не похоже на прежние… И к тому же, здесь почивают мои малолетние дочери… Да будет мой путь под покровом этих ангелов!» — Тогда же император выразил свою волю, чтобы на панихиде находилась вся братия лавры, но чтобы никто из посторонних не знал о намерении его присутствовать при этой божественной службе.

1-го сентября, еще до рассвета, митрополит со всею братиею Александро-Невской лавры ожидал государя у ворот монастыря. Император, прискакав в коляске, запряженной тройкой, вышел из экипажа, приложился к кресту и принял благословение святителя. По совершении панихиды, митрополит пригласил государя в свою келью. — «Хорошо, — отвечал Александр, — но только на несколько минут; я уже опоздал полчаса». — Так как государь казался задумчивым и углубленным в самого себя и оставался в безмолвии, то Серафим, желая рассеять его думу и зная, что он питал особенное благоволение к схимникам, сказал ему, что недавно поселился в монастыре такой отшельник. — «Не пожелаете ли, ваше величество, чтобы приказал его позвать?» — спросил Серафим. — «Пусть придет, — отвечал государь, — я охотно приму его и попрошу помолиться за меня». — Несколько минут спустя, вошел почтенный старик, изможденный трудом и лишениями. Александр принял его ласково, беседовал с ним и пожелал получить от него напутственное благословение. Исполнив монаршую волю, схимник стал просить государя, чтоб он удостоил посетить его убогую келью. Государь изъявил согласие и последовал за отшельником в его обиталище. Войдя туда, Александр был поражен мрачным видом окружавших его предметов: вся келья была обита черным сукном; такие же скамьи стояли вдоль стен, у одной из них стоял большой крест и теплилась денно и нощно перед образами лампада. Престарелый схимник, пав ниц у подножия креста, обратился к монарху — «Государь! Помолимся» — сказал он и, совершив молитву тихим голосом, пригласил император и митрополита сесть на скамью; сам же с трудом лишь согласился занять место в почтительном отдалении от государя. — «Как зовут его» — спросил Александр тихо митрополита. — «Алексеем, — отвечал митрополит, понизив голос, — он проводит время беспрестанно в посте и молитве. Истинно — чудо, как может он жить почти без пищи и сна». — «Действительно, здесь нет постели и даже соломы» — продолжал Александр. — «Государь, — прервал схимник, — и у меня есть постель не хуже других; я вам покажу ее прежде нежели Бог вам пошлет такую же» — и, произнося эти слова гробовым голосом, подошел к углу своей кельи, где за черным покровом, в небольшом алькове стоял открытый гроб, окруженный горящими свечами. — «Вот мое ложе, — сказал монах, — и оно принадлежит не мне одному, но всем людям. Мы все успокоимся на нем последним сном вечным». Александр под влиянием слов отшельника, оставался недвижим. Тогда схимник, как бы восторженный, продолжал: — «Государь! я стар и много видел и потому внимай моему слову: до моровой язвы 1771 года, в Москве нравы были чище, народ был более предан вере Господней. Затем разврат обуял святую Русь. Двенадцатый год был временем покаяния и обращением к лучшему; но по окончании войны, зло достигло еще высшей степени. Ты, государь и властитель наш; тебе довлеет стоять на страже общественных нравов; ты — старший сын православной церкви и хранитель истинной веры — должен ратовать в ее защиту. Таков завет Бога, Царя Царей!» Слова отшельника произвели неизгладимое впечатление на императора Александра. Выходя из мрачной кельи, он просил маститого старца еще раз благословить его. — «Этот схимник — пророк» — сказал он Серафиму. Последние слова государя при выезде из лавры были — «Любезные братии во Христе! Молитесь за меня, молитесь за императрицу».

Император совершил путешествие весьма быстро и, несмотря на частые остановки в пути, прибыл в Таганрог 14-го сентября, а 23-го числа приехала императрица. Государь выехал ей навстречу и водворил ее в доме, избранном для их жительства, где все было устроено по образцу столь любимого Александром Царского Села. В ожидании императрицы, государь постоянно занимался приспособлением покоев для удобного пребывания своей супруги, и по ее приезде, в первые дни, посвящал ей все свободное время, то беседуя с ней, то сопровождая ее на прогулках пешком, или в коляске. Так как здоровье императрицы заметно улучшалось, то государь мог уделить несколько дней на обозрение ближайшей страны, проехал по берегу Азовского моря до устья Дона, посетил Ростов, Нахичевань, Новочеркасск и через Азов возвратился в Таганрог. Затем, пользуясь прекрасною погодою, стоявшею всю первую половину октября, государь уступил настояниям новороссийского генерал-губернатора, графа М. С. Воронцова, просившего его посетить Крым. Постоянно питая в душе заветную мечту свою, — отречься от престола и поселиться где либо в стране, богатой дарами природы, и вести жизнь частного человека. — Александр остановил свой выбор на Крыме и, говоря о приглашении графа Воронцова, сказал: — «Добрым соседям следует жить в согласии». Занимаясь вместе с князем Волконским выбором места для дворца в Крыму и проектом его постройки, государь изъявлял желание, чтобы все было устроено там, как можно проще, для того, как выражался он, — «чтобы переход к частной жизни не был слишком резок» — «И ты вместе со мной выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем» — говорил он князю Волконскому.

По плану, заранее составленному во всей подробности, поездка императора в Крым должна была продолжаться 17 дней. Он выехал из Таганрога 20-го октябрями через четыре дня прибыл в Симферополь. 25 и 26 числа государь осматривал южный берег Крыма — живописная местность приводила его в восторг — в особенности радовало его недавнее приобретение, — Орианда. 27-го октября, он выехал из Алупки, простившись с графом Воронцовым на три недели, по прошествии которых они должны были встретиться в Таганроге. Проездом через Балаклаву, вечером, государь, оставив свиту на большой дороге, отправился один, верхом, осматривать монастырь св. Георгия, не дозволив никому сопровождать себя; он решительно отказался от бурки, которую ему предлагали, несмотря на то, что погода изменилась: подул пронзительный ветер, поднялась роса и в воздухе чувствовалась холодная сырость.

Перемена эта была тем ощутительнее, что утро было жаркое и государь провел весь этот день в дороге под южным палящим солнцем; ко всему этому, по дороге в монастырь, нужно было спускаться в пропасти и, выезжая из них, взбираться в горы. Во время этой несчастной поездки, государь простудился и получил начало болезни, которая, развиваясь все более и более, свела его наконец в могилу. Приехав к ночи в Севастополь, государь остановился в этом городе ночевать. На другой день, 28-го октября, осматривая город, он заходил в жилые и неотстроенные еще казармы и госпитали: в первых была нестерпимая духота, в недостроенных же зданиях без оконных переплетов, его, при входе, охватило сквозным ветром. Наконец, к довершению всего этого, государь, вышед из душной казармы, сел в лодку, как был в одном мундире, не соглашаясь ни за что надеть шинель и поехал осматривать военный корабль. По возвращении на берег, он завтракал вместе с адмиралом Грейгом на открытом воздухе в палатке, а после обеда осматривал другие части города. На другой день, 29-го октября, он посетил порт, арсенал и другие сооружения. В эти дни простудное состояние его сказалось сильным насморком, но он все таки не хотел лечиться. Болезнь при таких условиях свободно развивалась, тем более, что он вовсе не берег себя. Проездом через Бахчисарай он был в особенности неосторожен: остановившись в этом городе, он, чувствуя себя не совсем здоровым, поехал верхом, по обыкновению, легко одетый, осматривал городские окрестности и объехал весь город. 1-го ноября в Козлове, 2-го в Перекопе, он уже чувствовал себя нехорошо. 3-го ноября, в Орехове, ему сделалось хуже, погода стояла ненастная, но он, не обращая на это внимания, вышел навстречу епископу Екатеринославскому, который приехал в Орехов нарочно для того, чтоб видеть его. 4-го числа, весь день он чувствовал озноб и по приезде в Мариуполь, в десятом часу вечера, потребовал к себе лейб-медика Виллье, который нашел императора в полном развитии лихорадочного сильного пароксизма. Виллье был крайне встревожен положением государя; он дал больному стакан крепкого пуншу с ромом, уложил его в постель и покрыл, сколько можно, теплее. Это усилило только беспокойство императора, который не много заснул лишь к утру. Виллье предлагал остаться в Мариуполе, но государь не согласился на это, ибо от Мариуполя до Таганрога только 90 верст и он спешил для свидания с императрицею, ожидавшею его прибытия в назначенное время, т. е. 5-го ноября — как было предположено по маршруту.

5-го ноября, после сильного пароксизма, поутру государь чувствовал утомление и слабость. Часу в 10-м утра, в закрытой коляске с медвежьей) полостью, в теплой шинели, отправился он из Мариуполя и прибыл в Таганрог, в 8-м часу вечера, где с нетерпением ожидала его императрица.

6-го ноября, в 7-м часов утра, Виллье нашел государя в довольно спокойном положении и без лихорадки, только язык покрыт был беловатою слизью и чувствовался неприятный вкус во рту. Назначив умеренную диету, Виллье прописал обыкновенные, нередко государем принимаемые, пилюли из 6-ти гран сладкой ртути (Calomel) и полдрахмы корня ялаппа. Лекарство это оказало свое содействие, и весь день государь провел в кабинете довольно спокойно, но ничего не кушал, ибо не чувствовал никакого аппетита.

В ночь на 7-е ноября государь имел сильный лихорадочный пароксизм и совсем не спал. Лейб-медик был очень опечален положением императора и назначил ему слабительную микстуру (Infusum sennae salinum) три раза в день по унции. День прошел без лихорадки и государь чувствовал себя довольно изрядно, а в ночь на 8 ноября даже спал спокойно часа четыре. Поутру Виллье нашел императора в удовлетворительном положении, так что возвратился от своего больного не только спокойным, но даже веселым.

В ночь на 9-е ноября государь имел сильный лихорадочный пароксизм и вовсе не спал. Такое течение болезни стало беспокоить императрицу и она прислала своего лейб-медика Штоффрегена в консультанты к баронету Виллье.