Чтение онлайн

— Скажите мне, за что вас посадили? — Он улыбнулся и сказал: — За слово знаю! Известно вам, что его величество никогда не скажет куда именно изволит ехать; но я беспрестанно поворачиваюсь к нему, и он мне кивнет то на право, то налево, то прямо. Не понимаю, как скользнуло у меня с языка сказать: «знаю ваше величество». Государь вдруг сказал мне с гневом: «Кучер ничего не должен знать кроме лошадей!» Приехали мы благополучно и я доставил его во дворец к маленькому крыльцу, откуда государь обыкновенно выезжать и куда приезжать изволит. Двадцать лет вожу его как на ладони; но прежние силы изменяют мне, теперь не то! Поездка его величества в Швецию, в 1812 году, на свидание к шведскому королю, где я не слезал почти с козел день и ночь, между скалами и обрывами, меня изнурила, тут я лишился и силы моей и моего здоровья. Бывало, целую четверку на всем скаку мигом останавливал, так что она осядет на задние ноги».

Подали нам обед и мы весело сели за стол. Илья Иванович стал разговорчивее.

— Мой прежний господин, — рассказывал он, — был известный силач моряк Лукин. Он ломал подковы, из железной кочерги делал крендель. Однажды флот должен был выступить. Государь (Павел Петрович) вошел на корабль и нашел моего барина грустным. Его величество изволил заметить это и спросил отчего? Лукин сказал ему, что чувствует, что не воротится на родину. — К чему так думать, — возразил государь, — конечно, мы все под властью Божией. Подари мне что нибудь на память свою. — Что же мне подарить вашему величеству? — отвечал Лукин и, поискавши в своем кармане, вынул целковый, слепил из него чашечку, как будто из воску, и поднес. Государь любил моего барина. Предчувствие его сбылось: он не возвратился на родину; ядром были оторваны у него обе ноги!

— Скажите, Илья Иванович, говорят, что вы делали много добра тем, которым трудно приблизиться к нашему доброму государю?

— Иногда бывало, — отвечал Илья самым простодушным образом.

— Расскажите, расскажите, — сказали мы все трое в один голос. Он говорил очень хорошо, но некоторые фразы и слова были кучерские. Будь он грамотный, какие интересные записки мог бы он написать!

— В 1805 году, — начал Илья, — под Аустерлицем, где нас в пух разбили и вся армия бежала, я едва мог отыскать государя. Он был болен, лежал на соломе, в немецкой избушке. Я привез ему его шинель. За неделю до открытия кампании, генерал Лошаков женился на очень хорошенькой польке. Одним словом, была красотка! После сражения он без спроса уехал к жене, которая была очень близко от наших границ, и за такой поступок главнокомандующий Кутузов отдал его под суд, а император приказал посадить в Киевскую крепость, в каземат. После окончания войны, когда все уже успокоилось, госпожа Лошакова приехала в Петербург хлопотать о своем муже. Она бедная ходила ко всем министрам, даже и к Аракчееву. Только и было слышно: «не принимать, не принимать!» Как чумную! Бедная генеральша скиталась по улицам, а полиция во все глаза следила за нею. Однажды, какая то старушка, встречая ее очень часто на улице и, видя ее молодость и красоту, сказала ей: «Эх матушка родная, не ищите в них покровительства и сходите лучше к лейб-кучеру Илье Ивановичу: он добрый человек и пожалеет вас». Она показала дом мой, что на Фонтанке. Лошакова, выслушав старуху, отправилась ту же минуту ко мне, взошла и плачевным голосом сказала: — Милостивый государь, я генеральша Лошакова, пришла к вам просить вашего покровительства, доставьте мне свидание с императором, чтобы я могла подать ему мою просьбу. — Признаюсь вам, господа, я задумался, просил ее сесть и успокоиться; подумал и сказал: — С Богом берусь за это дело, хотя для меня это весьма опасно. Я не иначе могу доставить вам свидание, как по моему делу, по кучерскому. Теперь слушайте меня внимательно, чтоб нам не ошибиться. Завтрашний день император в троичных санях выезжает в Царское Село. Остановитесь вы на Адмиралтейском бульваре, против маленького подъезда Зимнего дворца, наденьте на себя что нибудь яркое или цветное, чтоб я мог заметить вас, потому что тут народ и зеваки стоят: прохожие, как увидят, что сани государевы стоят для отъезда, то ожидают его выхода взглянуть на императора. Да чтоб прошение ваше о муже было готово у вас! Вы отделитесь не много от толпы, чтоб мне лучше распознать вас. Надеюсь, что Бог поможет нам. — Настало утро пасмурное, пошел снег. Надобно, господа, знать, что император не любит останавливаться в толпе народа до того, что мы иногда объезжаем толпу. Садясь в сани, его величество, когда бывает в хорошем нраве, всегда изволит сказать: — Здорово Илья! — Но тут не поздоровавшись сел в сани и мы тронулись. — Ну, плохо! — подумал я. Как только я увидел Лошакову и поравнялся с нею, я дернул правую лошадь и она переступила постромку. Сани остановились: другой кучер, который стоял поодаль, прибежал и освободил лошадь — я же, не слезая, стоял в санях готовый. Лошакова бросилась к ногам императора. Государь поспешно вышел из саней, поднял ее, стал с нею говорить милостиво на иностранном языке.

Она подала ему прошение свое; он взял его, ласково поклонился, и мы быстро помчались. Когда мы проехали московскую заставу, государь сказал мне: — Илья! это твои штуки? — Тогда я осмелился рассказать ему все дело. — Спасибо тебе. Я прощу Лошакова, произведу его в действительные статские советники, пошлю фельдъегеря, чтоб его освободили из Киевской крепости; но строго приказываю впредь не доводить меня до таких свиданий, — и при этом сам улыбнулся. Тогда я снял шляпу и перекрестился. — Слава Господу Богу! Все кончилось благополучно! — На другой день генеральша пришла со слезами благодарить меня и была в восторге от нашего императора. Она принесла гостинцев моим детям, игрушек, пряников, два ящика конфет, а на другой день уехала в Киев, чтоб встретить своего счастливого мужа, освобожденного из крепости» (23).

Однажды, при обычной прогулке государя, по улицам Петербурга, в дрожках, запряженных в одну лошадь, лейб-кучер Илья привез его на конец города.

— Зачем ты поехал сюда? — спросил Александр.

— Если ваше величество позволите мне, то я скажу о том после — отвечал Илья и проехав еще несколько домов, остановился у полуразвалившейся избы. — Государь, сказал он, — здесь живет вдова моего прежнего господина.

Александр не отвечал ни слова, но, по возвращении во дворец, вручил Илье деньги для передачи его прежней госпоже, назначив ей тогда же пожизненную пенсию (24).

По какому-то ведомству высшее начальство представляло несколько раз одного из своих чиновников по фамилии Гаврюшкина то к повышению чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр вымарывал его из списка. Чиновник этот не занимал особенно видного места и ни по каким данным не мог быть особенно известен государю. Удивленный начальник не знал как разрешить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к означенному чиновнику.

— Он пьяница, — отвечал государь.

— Помилуйте, ваше величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по нескольку раз в течении дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить, что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать, несправедливое понятие?

— А вот что, — сказал государь, — одним летом в прогулках своих, я почти каждый день проходил мимо дома, в котором у открытого окна был в клетке попугай; он беспрестанно кричал: «пришел Гаврюшкин, — подайте водки».

Разумеется, государь кончил тем, что дал более веры начальнику, чем попугаю и опала с несчастного чиновника была снята (25).

Проезжая в 1824 году, через Екатеринославскую губернию, император Александр остановился на одной станции пить чай. Пока ставили самовар, государь разговаривал с станционным смотрителем и, увидев у него на столе книгу Нового Завета, в довольно подержанном виде, спросил:

— А часто ли ты заглядываешь в эту книгу?

— Постоянно читаю, ваше величество.

— Хорошо. Читай, читай, — заметил император, — это дело доброе. Будешь искать блага души, найдешь и земное счастие. А где ты остановился в последнее чтение?

— На евангелии св. апостола Матфея, ваше величество.

Государь выслал за чем-то смотрителя и в его отсутствие проворно развернул книгу, отыскал одну из страниц евангелия от Матфея и, положив в нее несколько ассигнаций, закрыл книгу.

Прошло несколько недель. Возвращаясь обратно по той же дороге, государь узнал станцию и приказал остановиться.

— Здравствуй старый знакомый, — сказал он входя к смотрителю, — а читал ты без меня свое евангелие?

— Как же, ваше величество, ежедневно читал.

— И далеко дошел?

— До св. Луки.

— Посмотрим. Дай сюда книгу.

Государь развернул ее и нашел положенные им деньги на том же месте.

— Ложь великий грех! — сказал он, вынул бумажки и указавши смотрителю на прикрытую ими страницу, прибавил: — «читай».

Смотритель с трепетом прочитал:

— Ищите прежде всего царствия Божия, а прочее все приложится вам.

— Ты не искал царствия Божия, — заметил государь, — а потому не достоин и царского приложения.

С этими словами он вышел, отдал деньги на бедных села и уехал, оставив смотрителя в полном отчаянии (26).

В старину, проезд через заставу был делом государственной важности не только у нас, но и в других государствах: во Франции и в Германии этот порядок соблюдался, может быть, еще строже и докучливее, нежели в России. А. А. Волков, хорошо знакомый Москве, сперва как полицмейстер, потом как обер-полицмейстер, комендант и, наконец, как начальник московского жандармского управления, — и во всех этих званиях равно любимый москвичами, — рассказывал, что он нередко имел личные доклады у императора Александра и всегда все сходило с рук благополучно. Одни представления (в звании коменданта) рапортов государю, во время пребывания его в Москве, о военных чинах, приезжих и отъезжих, озабочивали его: не редко они бывали поводом к высочайшим замечаниям и выговорам. Государь имел необыкновенную память и сметливость. Казалось, что он знает наизусть фамилии всех офицеров русской армии — кто в каком полку и какого чина. Малейшая описка в рапорте разом и прямо кидалась ему в глаза. «Не подумай, Волков, — сказал он однажды, — что я придираюсь к тебе», — при этих словах, государь подошел к столу, выдвинул ящик и показал ему в каком порядке лежат у него подобные рапорты. «Из трех моих столиц, — прибавил он, — из Петербурга, Москвы и Варшавы» (27).