Чтение онлайн

— Курт, что ты скажешь как большевик? По-твоему, это в порядке?

Курт в ответ насмешливо кривил худое лицо:

— В порядке, товарищи!

Карты были заброшены. Бойцы вспоминали о своем Максиме, о Тамбове, о том, как перед новым полком выступал Подвойский и говорил о боевой славе чехов. Обо всем этом вспоминали, чтобы заслонить в сердце образ освобожденной родины.

Матей Конядра старался поддерживать хорошее настроение у ребят — напрасно: мысли о далекой родине тревожили сердца. Словаки присоединились к чехам, провозглашена общая республика! Что ты скажешь, Лагош?

Измена Книжека унизила их в собственных глазах. И приди кому в голову обвинять Йозефа Долину за то, что он допустил, чтобы полк пошел за Книжеком, как стадо баранов, Долина не стал бы защищаться. Он считал, что заслуживает самых горьких упреков.

Однажды, когда Матей старался развеселить ребят, Вайнерт проворчал:

— Эх, ребята, да разве все это вечно? Я лично верю, что мы победим, потому что Советская власть в честных руках. А тогда наведем порядок и дома.

Синяк вокруг глаза Ганзы — памятка от казака — расцвел всеми цветами радуги, Аршин избегал глядеться в зеркало, но в разговоры встревал с обычной язвительностью. Вот и теперь он прервал Вайнерта:

— Это нам ясно, но только с какой стати недоучка фельдшер учится на нас, надеясь стать дивизионным комиссаром? — и сквозь щелки глаз с опухшими веками он метнул в Конядру пронзительный взгляд.

— Вот трепло, — незлобно засмеялся Конядра, — я хоть это делаю, а ты засыпаешь в седле! Курт прав, а я добавлю: мы все время должны сознавать, что мы — первое поколение будущей международной коммуны. Не беда, что порой нам есть нечего. И надо нам раз и навсегда отвыкнуть от мысли, что на свете угнетали одних только чехов.

Беду это задело за живое — видно было, что сегодня он лишь напускает на себя удаль. И с деланным смехом он сказал:

— Короче, не надо забывать, что человек — это не только штаны, гимнастерка да папаха! Он еще козлиная бородка, как у тебя…

— В последнее время ты что-то часто проповедовать стал, Аршин, — вмешался Бартак. — Кажется, пора тебя сделать полковым фельдкуратом.

— Для такой работенки у меня руки коротки, Войта, — осклабился Беда, ему стало смешно, когда он представил себе, как бы он красовался на коне в роли фельдкурата. — А ты, голубчик гусар, кончишь по меньшей мере партизанским диверсантом. Слыхал я вчера от Йозефа Долины, что ты готовишься двинуть с нами на Царицын и завалить Волгу телами царских генералов.

— Не путайся в планы Киквидзе, голубчик драгун, — оборвал его ротный, — а почини-ка лучше свои знаменитые драгунские штаны, у тебя уже вон коленки вылезают.

— Зачем? Я героически добуду шаровары у какой-нибудь казачки, — Ганза победно приподнялся, ожидая, чтоб его словам засмеялись.

— Охота вам без конца пререкаться? — возмущенно буркнул Ян Шама. — Смените-ка тему! Мне сегодня не хочется болтать о том, как и когда колотили нас казаки. Товарищ Бартак, не знаешь, как Сыхра? Мне кажется, Книжек сделал доброе дело, не взяв его в этот славный поход к белым — по крайней мере Вацлав вовремя попал к доктору, и это его спасло. Кто бы мог подумать, что Вацлава одолеет тифозная бацилла? Он всегда был здоров как бык.

— Бык с цигаркой в пасти! — прыснул Аршин.

— Заткнись! — прикрикнул на него Долина.

— За Вацлава я не боюсь, — ответил Бартак, — он в Москве, в хорошем тифозном бараке, и знаете, кто за ним ухаживает, чтоб он не так скучал по нас? Сестра Голубирека! Наконец-то и он попал в женские руки, здесь ему все было некогда.

— От кого ты узнал? — спросил Ганоусек, зябко съежившийся за его спиной.

— От Голубирека. Он написал сестре, чтобы она сообщала нам о здоровье Вацлава, и сегодня пришло ее первое письмо. Может, Вацлав выкарабкается. Днем в Москву звонил сам Киквидзе, и главный врач сказал, что надежда есть. Киквидзе сказал мне об этом часа два тому назад.

— «Может, выкарабкается, есть надежда», что это за разговоры? — проворчал Шама. — Сыхру надо лечить как следует. Только он уехал — и сразу такой позор… Он-то бы наверняка потребовал письменный приказ начдива, а если бы убедился, что Книжек изменник, так бы и треснул его пистолетом по ученой башке.

— Ты когда-нибудь болел тифом? — обратился к Шаме Тоник Ганоусек. — Не болел, так не говори. Болеть тифом — это хуже, чем идти, как баран, за Книжеком да утешать себя тем, что с нами идет полковой оркестр и председатель полкового комитета Долина.

Йозеф Долина резко выпрямился и вперил в Ганоусека грозный взор. Ганоусек ответил столь же грозным взглядом:

— Может быть, я неправ?!

Долина вышел на негнущихся ногах. Бартак и Вайнерт пошли за ним — знали, как страдает Йозеф из-за своей оплошности. Лагош повалился на нары, делая вид, что засыпает, а сам думал об отцовском доме на маленькой площади в Угерской Скалице и о флагах, которые теперь развеваются там над крышами…

Аршин Ганза вдруг растерялся. Ему было холодно, а встать, подбросить дров в железную печку — лень… Ганоусек прав, но не знает, как беспощаден Долина к предательству…

Аршин подошел к Лагошу и потянул его за ногу.

— Оставь Лагоша в покое, — проворчал Ганоусек, гнев которого еще не улегся. — Не все такие толстокожие, как ты. Ему так же тошно, как всем нам. Небось вспоминает об отце с матерью, да еще хочется ему заглянуть в Максим, повидать сына. Нюся-то не пишет, и Михал боится — вдруг какая-нибудь свинья донесла, что отец мальчишки в Красной Армии…

Аршин покосился на Ганоусека опухшим глазом и вышел из барака — ему хотелось кричать… На нары к Лагошу подсел Конядра.

— Дрыхнешь, Михал? Не похоже. Послушай-ка, что же тогда мне говорить? Ведь мой сын за тысячи верст отсюда, в Чехии. Ничего, увидишься со своими…

Лагош и теперь не ответил. Конядра встал, отошел в свой угол, растянулся на койке. «Плохо нам, ребята, — думал он. — Устали как собаки, и страшно нам стыдно за Книжека. И мне, быть может, больше, чем другим. Мы с Книжеком оба были легионерами — ему бы прямо к Колчаку податься, а не марать репутацию чехов в Красной Армии… Ничего, я тебя, Книжек, достану, клянусь! Не я, так Войта отправит тебя на тот свет. А наша республика подождет. — Конядра повернулся на другой бок. — Долину надо пока оставить в покое, он сам поймет, что ему делать. Чего вы боитесь, ребята? Смерти? Я тоже ее боюсь. Если бы не понимал, что в России мы деремся за великую правду — давно бы уехал домой. Теперь там, верно, все ликуют — только мама плачет; может, даже больше, чем когда я уезжал на фронт. Если они там получают мои письма, тоже дрожат за меня… Не знают, что я делаю тут для них же…»

Конядра не заметил, как к его койке нерешительно подошел Аршин. Он в шинели, затянут ремнем, с рыжей вылинявшей папахой под мышкой. Синяк его вокруг глаза совсем позеленел.

— Матей, я должен тебе кое-что сказать, — промямлил Беда вполголоса. — Ты мой непосредственный командир…

Конядра очнулся от дум. Увидел, Аршин какой-то сам не свой. Беда, не ожидая его ответа, продолжал еще больше смутившись:

— Слушай, дай мне, дураку, в рожу! Я еще полчаса назад должен был объехать телефонные посты и вот никак с духом не соберусь… Верно, потому что казак стукнул меня по башке…