Чтение онлайн

Покоя дивизии не было. Белые пытались отбить Филоново, Киквидзе не впускал их в город, отражая их атаки русскими конными полками. Заамурцы совершали налеты на отдаленные станицы — то были уже не те новички, которые поддались тогда панике под Урюпинской; теперь они били белых везде, где только сталкивались с ними. И имя их командира Николая Михайловича Волонского долетело до Алексикова, а станичники донесли его и до Усть-Каменной. Громовое «ура» заамурцев внушало ужас казакам.

Эскадрон Конядры был оставлен для службы при штабе дивизии.

— Это мне нравится, — радовался Ян Шама. — Признали, что нам нужно отдохнуть. Хоть отъемся тут немного. Аршин, уступи мне одну из своих красавиц, чтобы кровь не застоялась!

— Я тебе уступлю вдову, — сказал Аршин. — Она пироги с курятиной здорово печет, как ее покойный муж — пекарь. Его убили белые, она теперь свой цветок только нашему брату дарит. Смотри только, она сперва испытывать тебя станет — а вдруг ты замаскированный красновец!

Свадьбу Ондры Голубирека с Женей Бухаровой справили торжественно.

Сам Василий Исидорович Киквидзе сидел за столом, Шама и Ганоусек были за виночерпиев, Лагош с Ганзой подавали угощение. Войта Бартак сидел напротив Кати Разумовой, а она смотрела на него влюбленными глазами и вздыхала: как это, должно быть, прекрасно, стать женой молодого командира Красной Армии!

— Красивая девушка эта Женя, — высказался Шама на кухне, — ей, может, и восемнадцати нет, но я бы на ней не женился. Еще один ее братец, майор Бухаров, у белогвардейцев, и, если кто из наших его заарканит да приведет к начдиву, девчонка начнет мстить полку. А как иначе? Из богатой семьи — недаром зовется Евгенией, словно княгиня какая. Евгения Михайловна. Это обязывает. Может, она Голубиреку в постели голову отрежет, бывали же такие случаи в истории. Вспомни Юдифь и Олоферна из Библии…

— Не тот пример берешь, балбес, — захохотал Аршин. — Иной раз женщина ради любимого посылает к черту всех братьев и сестер! Помни — любовь, брат, не картошка. Но все равно и я говорю, как уже говорил: лучше бы этой свадьбы не было. Это вроде союза борзого кобеля с волчицей.

Незадолго до конца свадебного пира прискакал адъютант Банков с сообщением, что к Филонову подходят белые и командует ими майор Бухаров, старший сын мукомола. Веселье мгновенно кончилось — командиры поскакали к своим частям. И утром шестнадцатая дивизия отошла от Филонова: слишком силен был натиск казаков. Но к вечеру Киквидзе снова занял город. Казаки не пали духом, и через два дня Филонове опять очутилось в их руках. Голубирек спрятал молодую жену на мельнице ее отца: было уже точно известно, что командует белыми ее брат, а на мельнице он ее искать не станет.

И опять судьба сыграла шутку — добрую или злую, трудно решить. Во время контратаки майор Бухаров столкнулся с батальонным командиром Войтой Бартаком. Схватка разыгралась неожиданно. У обоих не было времени вынуть пистолеты, и они кинулись друг на друга с шашками, по-гусарски, оба быстрые, опытные фехтовальщики, только сердце у Бартака было моложе и яростнее. Он ранил коня майора, и они стали рубиться. Натан Кнышев увидел их смертельную схватку, и его обуял страх за Войту, но, когда он к ним подоспел, Бухаров лежал уже недвижим на глубоком снегу, а Бартак дрался с есаулом.

Дивизия опять отбила Филоново.

После этого долгое время на всем участке фронта было спокойно. Женя не выходила из дому, все время плакала и не пускала Ондру Голубирека в бой.

— Пусть за тебя едет твой головорез Бартак!

— Женя, не забывай, я командую полком, — кричал Ондра, но тут же обнимал ее и старался рассеять ее ненависть к Войте. Старания его были напрасны, и, чтоб успокоить Женю, Голубирек попросил разрешения начдива взять ее в полк.

Киквидзе разрешил очень неохотно:

— Ведь кулацкая дочь! Не хотелось бы мне видеть ее с винтовкой в руках… Знаете, мы, грузины, все еще предпочитаем видеть женщин хозяйками застолья. Но если вы иначе не соглашаетесь, пошлите ее в штаб Коничека.

Иржи Коничек принял Женю Голубирекову и пристроил ее к пишущей машинке. В походе он подсаживал ее на лошадь и заботился только о ней. Кавалеристы Конядры, глядя на это, посмеивались:

— Я так и вижу, как Ондра всаживает пулю в Ирку, — фыркал Аршин.

Части Краснова вели наступление на дивизии Красной Армии в бассейнах Волги и Дона. Повсюду завязывались ожесточенные бои. То белогвардейцы прорвут фронт где-нибудь на фланге, то Красная Армия разобьет белых, яростно сражаясь за отдельные хутора и местечки. Люди гибли без числа, деревни покрывались пеплом. Немцев и австрийцев, проигравших войну на западе и юге Европы, погнали с Украины, из Белоруссии и Прибалтики, и Краснов лишился подвоза оружия и боеприпасов. Казачьи атаманы выходили из повиновения и грабили станицы. Шестнадцатая дивизия Киквидзе дралась беспрерывно. Расстояния в расчет не принимались. Кавалеристы ели, а то и спали, не слезая с коней.

Глубоким снегом заметало к утру развалины, пепелища, заносило следы боев. Перед взором чехов-красноармейцев вставали пейзажи родной земли, припорошенной снежком в канун рождества, — и порой ребята брались за винтовки с тяжелым вздохом.

Усть-Медведицкая лежит в излучине Дона, и со степью ее связывает деревянный мост через протоку, впадающую в Дон. Станица над рекой, за протокой, как неприступная крепость. Есть в ней и пристань, и вокзал. Шестнадцатая дивизия овладела Усть-Медведицкой смелым обхватом. Киквидзе был при этом ранен, но оставался в цепях атакующих, пока те не перешли по деревянному мосту в станицу. Белые оборонялись, цепляясь за каждый дом, и отступили тогда лишь, когда красные заполнили все улицы.

Голубирек спросил Кнышева, как дела Киквидзе, и, узнав, что начдив только ранен в бедро, стал звонить по телефону в свой штаб, расположенный в помещичьей усадьбе в двадцати километрах от станицы, и сообщил, что остается ночевать в Усть-Медведицкой. Женя, на том конце провода, горячо заклинала его никуда не ходить ночью.

— Утром позвоню, скажу, можно ли тебе приехать ко мне, — прокричал Голубирек, торопя жену передать трубку своему адъютанту Ноге. Он даже не заметил, что рядом стоит Бартак, низко надвинув на лоб серую папаху, и ждет, пока Голубирек успокоит молодую жену.

Войта переступил с ноги на ногу, чтобы звякнули шпоры. Ондра Голубирек повернулся к нему и глазами попросил Войту минутку потерпеть. С Ногой он договорился быстро.

— Не двигайся с места! — приказал он еще своему адъютанту. — Утром я еще позвоню. А мою трусиху держи покрепче, пусть Коничек с нее глаз не спускает…

Голубирек со вздохом положил трубку и сказал Бартаку:

— Вы, ребята, были правы: надо было подождать с женитьбой.

Бартак пожал плечами:

— Никогда мы не поумнеем, Ондра… А пришел я к тебе вот по какому поводу. Аршин обратил мое внимание на то, что вода в протоке стоит. Мы с Конядрой и Пулпаном немедленно пошли посмотреть, в чем дело. Вдоль всей протоки растут кусты по берегам, кое-где кусты даже в воду сползают. Мы там посмотрели как следует, видим — в одном месте протока перегорожена дамбой. Казаки этого, видно, не обнаружили, кусты там не помяты. Надо похвалить Аршина: ведь в случае надобности мы можем выбраться из станицы через дамбу, и белые не заметят.

Голубирек оживился, разложил карту — посмотреть, откуда идет протока. Оказалось, что на другом конце старицы она уходит в степь. Клин земли между Доном и протокой был не шире километра.

— А чего им было искать такую щелочку! — засмеялся командир полка. — Им и кругом-то хватало места, чтобы удирать, даже с танками, если бы они у них были.

В дверях появился Шама, обеими руками обхватив бутылки вина, за ним ввалился Беда Ганза с полной корзинкой.

— Здесь столько пойла, ребята, что в нем скорее утонешь, чем в Дону! — горланил Ян, весело расставляя бутылки перед командирами. — И такую же батарею я принес для тебя, Войта, вино красное, в аккурат для гусара, а на вкус — как венгерское.