Чтение онлайн

— Тогда перестань болтать и лети, делай дело! — сказал Конядра.

— Легко тебе говорить — «лети». А мне нынче страшно нос высунуть в степь, очень страшно, Матей… С тех пор как убили Петника, какой-то ужас засел у меня в груди. Ледяной такой, никак не отвяжется… Словами не скажешь! Не хочется мне тут околевать, когда дома — мир и у нас свое государство… Но разве могу я уехать? Гнилушка я, что ли? Короче: встань, Матей, дай мне в морду и поезжай со мной. С тобой мне не будет страшно. Я Лагоша хотел попросить, да ты видишь, что с ним… — Ганза уже шептал хрипло. — А я разве имею право бояться? Испугался один — и другие перетрусят…

Конядра молча встал, медленно надел шинель. Он о чем-то напряженно думал, наморщив лоб. Заговорил он тогда лишь, когда застегнул ремень:

— Ты кстати пришел, Аршин. Мне хочется на свежий воздух, хорошо будет проехаться.

— Я приведу тебе коня, — оживился Ганза и выбежал вон.

Они молча ехали рысью, пока не миновали последний дом. Луна светила слабо, ее то и дело закрывали черные снеговые тучи. Аршин держался как можно ближе к Матею. Объехали посты, перебросились парой слов с часовыми — и вдруг на Ганзу напала разговорчивость. «Товарищи дорогие, вы знаете, что такое скала? Вот и держитесь, как скала!» — говорил он часовым. Ему необходимо было услышать собственное ободряющее слово.

— От тебя несет то жаром, то холодом, — заметил Матей.

Ганза снова упал духом.

— Ты так думаешь?

Добрались до самого опасного участка фронта. Тут Беда остановился, коротко засмеялся. Глаза его светились, как у кошки.

— Ну, друг, теперь поезжай домой, я уже в своей тарелке. Но, ей-богу, такого уныния, как сегодня, я еще не испытывал никогда. — Он крепко пожал Конядре руку, — Спасибо, командир. Я ведь тебя… того… ну, ты понимаешь. До свидания, до утра! — И Аршин, хлестнув коня, поскакал вдоль линии аванпостов.

Матей Конядра тихо свистнул и карьером возвратился в Елань. Случай с Ганзой внес ясность и в его душу. Матей чувствовал себя сильной птицей, перед которой все отступает. Он лёг не раздеваясь и моментально уснул.

Сведения о том, что происходит в Чехословакии, в особенности о том, как буржуазия, ловко подхватив патриотические лозунги восторженного народа, постепенно прибирает власть к рукам, чешские красноармейцы черпали сперва только из газет. Многое смущало их, и разговорам о свободной родине не было конца. Пусть там творится что угодно, все равно это наша родина! Люди уже видели себя дома, на родной улице, в родной деревне и, опьяненные страстным желанием увидеть хотя бы на минутку кусочек родной земли, не были способны говорить ни о чем ином.

Долина повторял им с упрямой настойчивостью:

— Опомнитесь, товарищи, если так думать — где же наша политическая зрелость?

Но не у всех встречал он понимание. Несколько человек взяли свои вещички и тайно пустились в тяжкое странствие за призраком свободной республики.

Такая тоска по родине охватила и «челябинца» Богоуша Кавку, но не мог он решиться уехать просто так. Хлебнув для храбрости водки, выложил он свое смятение Ярде Качеру. Ярда слушал, сосредоточенно глядя на свои рваные сапоги, и как будто не понимал товарища. Лицо Ярды все более темнело.

— Пойми, Ярда! Поможем навести дома большевистский порядок, увидишь, ведь опыт-то у нас есть! — сказал Кавка, видя, что старый товарищ его словно оглох.

— А как ты думаешь добираться? — выговорил наконец Качер. — На своих двоих через Польшу? Спасибо, это не по мне.

— Вернусь в Легию. Кое-кто, говорят, уже перешел…

— Вот как! — Качер грозно нахмурился и смерил Кавку острым взглядом. — Стало быть, хочешь в Легию вернуться, этаким блудным сыном? И не стыдно тебе? Знаю, ты трясешься за место мастера на кирпичном заводе. Эх, Кулда честнее был! Тебе, конечно, приятнее разгуливать по Вацлавской площади, или по площади в Бероуне, распевая «Гей, славяне!», да подсчитывать, какую это тебе принесет прибыль. Так знай же, я остаюсь здесь — я уже большевик.

Качер повернулся спиной к бывшему приятелю и не произнес больше ни слова.

Три бывших легионера пришли к Бартаку. Долго мялись, наконец старший из них высказал, что их всех мучает, и закончил:

— Мы хотим знать правду.

— Ты что, белены объелся? — резко ответил Бартак. — Пойми, я знаю не больше того, что ты и все остальные, но я верю Ленину. Если у вас своей головы нет, сейчас позову Кнышева.

Из Москвы неожиданно приехал делегат от секретариата чехословацкой секции партии большевиков, привез почту и газеты — целый тюк газет, чешских и русских. Делегат был уже немолод и в своей поношенной полувоенной одежде почти не отличался от красноармейцев. Его впалым щекам нельзя было завидовать. От него узнали не только о событиях в Чехии и в Моравии, но и о мятеже чехословацкого корпуса в России. Интернационалисты не отпустили его, пока он им не рассказал и не объяснил все. Его слова жгли как огнем, даже после его отъезда. Делегат говорил ясно, и люди поверили — Легия виновата уже не только в братоубийственной бойне в Пензе и в позорной истории на станции Липяги. Теперь легионеры жгут села и хутора и не щадят никого…

— В газетах пишут — там, где прошла Легия, остаются пожарища и свежие могилы невинных жертв! — и Ярда Качер, возмущенный, поднял над головой сжатый кулак. Он стоял, исхудавший, в заплатанном обмундировании, и не узнавал собственного голоса. Дезертирство Кавки не выходило у него из головы. — Вот она, правда — в Казани, Симбирске, в Самаре и Бузулуке бывшие наши господа братья кровью расписались под судьбою измученного русского народа! Расписались навечно! А Кавка к ним вернулся! Лучше бы я его пристукнул!

— Не стоило руки марать, — сказал бывший легионер Марек, который теперь замещал Долину в полковом комитете: — Его, пожалуй, похлопают там по плечу и премируют шарманкой.

Жена Марека, Раиса, сидела тут же с отсутствующим видом. Она понимала по-чешски, знала, о чем идет разговор, но не считала нужным вмешиваться. В уголках ее полных губ прорезались горестные морщинки. Уедет она с Мареком в Чехию и, может быть, забудет там об убитых родителях…

Качер выпучил покрасневшие глаза:

— Если б мы еще не знали легионеров, я бы не удивлялся, но так — не могу понять! Где рассудок этих несчастных? В Чехии республика, германский и итальянский фронты распались, а они разрушают дома наших друзей и убивают все живое! Разве не обещали мы друг другу, что после войны двинем домой и наведем там порядок? А больше всего мне досадно, что такие, как Кавка, попадут туда раньше нас и наплетут с три короба, как они тут собой жертвовали!

Конядра тоже остро чувствовал, что его бывших друзей по Легии вводят в большой обман «во имя свободы и нации». Он не скрывал своей горькой печали. Однажды к Конядре подошел высокий, сильный боец и уставился в него тоскующим взором голубых глаз.

Матей взял великана за руку:

— Лойзик, что тебя заботит?

— Брат командир, правда, что мы здесь, в этой проклятой степи, сражаемся за то, чтоб освободить от паразитов Чехию, а может, и весь рабочий мир?

— А как же иначе? — ответил Матей. — Не поддавайся интригам…

— Прапорщик, — вмешался Ярда Качер, точно слова Матея пробудили его от тяжкого сна, — неужели и мы были бы такими, если бы остались в Легии? Переделало бы и нас легионерское начальство на свой лад, или мы взбунтовались бы, как ребята в полку Швеца? Вот стоит перед тобой Лойза. Его полк поднял бунт, а потом, когда к ним присоединились другие полки, он моментально сдался и оставил других на бобах…