Четверть века назад. Часть 2
Шрифт:
Вки ея безпокойно и болзненно заморгали…
Онъ замтилъ это, и продолжалъ съ возрастающею горячностью:
— Недостоинъ вашего милосердія, вашего нравственнаго совершенства… Еслибы вы знали какъ гадокъ я кажусь себ предъ вами.
Она улыбнулась… и какою улыбкой!..
— Это мн знать, «гадки» ли вы, прошептала она вся зардвшись.
— Елена Михайловна, заговорилъ онъ задыхаясь, — я не знаю что ожидаетъ насъ, какія испытанія суждены мн…. и вамъ, но знайте что я сумю теперь перенести все, все, сумю «терпть и не роптать» (это были ея слова ему наканун). Я вашъ, вашъ, вашъ…
— Навсегда? промолвила Лина, — и все лицо ея озарилось выраженіемъ безмрнаго счастья.
— До послдняго моего вздоха!..
Она протянула ему руку… Онъ страстно прижался къ ней губами…
— Вотъ и я, вотъ и я! на голосъ Гунглевой польки пла на возвратномъ пути Женни Карнаухова, спускаясь съ верхняго этажа.
Гундуровъ поспшилъ поднять свою шляпу.
«Онъ врно стоялъ сейчасъ предъ нею на колнахъ, ршила тутъ же мысленно крупная княжна;- ахъ, какъ жаль что я этого не видала!..»
— Ну, прощай, Лина, начала она цловаться съ нею, — спи хорошо, золотые сны видь! Надюсь какъ-нибудь урваться опять къ теб пріхать; I have so much interesting to tell you [4] , прошептала она ей на ухо.- Bon soir, prince Hamlet, — она подала Сергю руку, — и съ вами надюсь, до свиданія… Вы куда теперь, внизъ, въ столовую? Тамъ теперь идетъ, должно-быть, un l'eger кутежъ.
— Я до кутежей не охотникъ, сказалъ онъ.
— Фи, какъ стыдно! вскрикнула Женни; — это очень не хорошо когда мущина скроменъ какъ двушка! Еслибъ я не была женщина…
4
Я имю такъ много интереснаго сказать теб.
— Вы были бы не хорошій мущина? засмялся Гундуровъ.
— Именно, именно!.. Да вы презлой, — я это очень люблю… Ну, пойдемте, довольно вамъ любезничать! Good night, Lina dear! Я увожу твоего кавалера до границы нашихъ mamans, а тамъ отпущу его кутить въ мущинское царство. Прикажи ему непремнно de se donner une petite pointe въ честь твою и здравіе!..
— Прощайте, Сергй Михайловичъ, сказала Лина, счастливо улыбаясь всей этой болтовн,- до завтра!..
Когда она вернулась въ свою комнату, ожидавшая ее Глаша вручила ей запечатанную записку:
— Генеральша приказали отдать вамъ предъ тмъ какъ изволите спать ложиться.
Лина подошла къ столу и прочла:
«Милая княжна, — писала ей Софья Ивановна, — не знаю какъ увижу васъ завтра утромъ, а нужно мн знать непремнно. Ради Бога, отвчайте просто, да или нтъ: то ли же все ваше расположеніе какъ нынче утромъ? Короче, могу ли я говорить съ вашею матушкой о чемъ вы знаете? Отвтъ, прошу васъ, пришлите сейчасъ же какъ прочтете, горничная моя будетъ ждать.
Лина схватила перо, и подъ этими «С. П.» начертила крупными буквами «Да, да и да,» и подписалась полнымъ именемъ: «Елена Шастунова».
— Отнеси сейчасъ горничной генеральши, она не спитъ, сказала она, запечатавъ, Глаш.
Глаша не успла повернуться, какъ княжна внезапно опустилась на стулъ, нажимая что есть силы грудь рукой, и закусивъ губу чтобы не крикнуть отъ боли.
«Опять, опять, Боже мой! проносилось у нея въ голов,- этотъ докторъ въ Ницц былъ правъ, у меня что-то въ сердц: оно не въ состояніи переносить ни муки, ни счастія!..»
X
— А, Гундуровъ, гд это вы скрываетесь, батюшка? вскликнулъ Духонинъ, завидвъ его въ дверяхъ столовой;- къ намъ сюда, скоре!
Онъ сидлъ верхомъ на стул, уже слегка возбужденный выпитымъ имъ виномъ, и препирался о чемъ-то со стоявшимъ насупротивъ его съ сигарой въ зубахъ дипломатомъ прозваннымъ «больнымъ попугаемъ» (онъ былъ какая-то родня Духонину). Кругомъ нихъ въ волнахъ табачнаго дыма то показывались, то изчезали внимавшія лица Чижевскаго, Факирскаго, Толбухина и Ранцева, безъ фраковъ, со стаканами въ рукахъ…
Дамы и пожилые люди вс уже разъхались или разошлись по своимъ комнатамъ, вслдъ за княгиней Аглаей Константиновной, за которою послдовали и Зяблинъ съ Шигаревымъ, хранившіе себя отъ излишествъ. Слуги кончали убирать со столовъ. На среднемъ, уже опростанномъ до-гола досокъ стол, уставленномъ стаканами и опорожненными бутылками шампанскаго, въ большой серебряной кострюл варилась жженка. Толя Карнауховъ, взъерошенный и красный, рзалъ къ ней тонкими ломтями ананасъ, сопровождая свое занятіе какими-то нецензурными куплетами, которымъ подпвалъ вторымъ голосомъ сидвшій рядомъ съ нимъ Свищовъ. Кругомъ ихъ кучились молоденькіе офицеры артиллерійской батареи, которыхъ командиръ ихъ, красивый полковникъ Шнабельбергъ, представилъ наконецъ посл спектакля хозяйк дома, и которые затмъ, отработавъ самымъ усерднымъ образомъ ногами въ танцахъ, чувствовали себя въ настоящую минуту, въ виду новой предстоящей имъ «сладости жизни», въ самомъ счастливомъ расположеніи духа… Огромный кусокъ сахара, уложенный на лезвіяхъ двухъ перекрещенныхъ сабель, ронялъ съ гулкимъ шипніемъ свои золотистыя капли въ пылавшій подъ нимъ ромъ, могильно-фантастическій пламень котораго страннымъ образомъ отсвчивался на весело взиравшихъ на него молодыхъ, оживленныхъ лицахъ. Одинъ Костя Подозеринъ со своею стерляжьею физіономіей, безмолвно и внушительно помшивавшій въ кострюл большою суповою ложкой, походилъ на какую-то каррикатуру Изидина жреца, совершающаго свои заклинанія при таинственномъ мерцаніи сіяющаго ему съ небесъ божества…
На противоположномъ мсту Духонина и друзей его конц стола помщалась другая группа, центромъ которой состоялъ блестящій петербургскій флигель-адъютантъ… Онъ попытался было посл ужина ускользнуть незримо изъ столовой, но его замтили. Неугомонный Водоводовъ кинулся за нимъ. «Mon cher, mon cher, куда ты? хриплъ и гоготалъ онъ, цпляясь за его рукавъ, — за компанію Жидъ удавился; тутъ, братъ, выпивка сейчасъ, и свои гвардейцы, Шнабельбергъ, Подозеринъ, я. Не чванься предъ старыми камрадами!..»
Анисьевъ безпрекословно вернулся назадъ. Онъ съ глубокимъ пренебреженіемъ относился въ душ вообще къ «камрадству» и въ особенности къ этому «Сеньк пустой башк,» товарищу его по выпуску, но далеко отставшему отъ него теперь по служб, и «фамильярство» котораго давно уже коробило его. Но тутъ былъ намекъ на «чванство,» — а этому, по его понятіямъ, «никакъ не надо было дать распространиться»… Но выработанному Анисьевымъ ad usum suum кодексу житейской морали можно было утопить «тонкимъ путемъ» служебное или общественное положеніе лучшаго друга, еслибъ этотъ другъ какимъ-либо образомъ сталъ теб поперегъ дороги, но слдовало, рядомъ съ этимъ, держаться строжайшимъ образомъ всхъ тхъ вншнихъ пріемовъ которыми обезпечивается званіе «добраго малаго» и «товарища,» столь цнимое въ томъ свтско-военномъ кругу къ которому принадлежалъ Анисьевъ. Анисьевъ почиталъ себя вполн въ прав смотрть на каждаго изъ сослуживцевъ своихъ какъ на пшку, годную лишь для комбинаціи того или другаго хода собственной его игры, но зазнаваться предъ ничтожнйшимъ изъ нихъ онъ не дозволилъ бы себ уже потому только, что въ этой черт «ближе всего сказывается un parvenu,» а быть почитаемымъ за parvenu онъ боялся пуще грома небеснаго…
А потому, какъ ни мало расположенъ онъ былъ теперь пить въ этой компаніи людей, отъ которыхъ онъ не могъ ожидать для себя никакой выгоды, ниже удовольствія, онъ сидлъ тутъ со Шнабельбергомъ, Сенькой, и присоединившимися къ нимъ всякими московскими свтскими господами и, растегнувъ мундиръ, но сохраняя всё то же сдержанное и изящное выраженіе которымъ неизмнно отличалась его придворная; особа, попивалъ шампанское изъ большаго стакана стоявшаго предъ нимъ, и повствовалъ, къ величайшей потх своихъ собесдниковъ, недавнюю пикантную исторію нкоей Florence, высланной изъ Петербурга за скандалъ учинённый ею въ одномъ изъ тамошнихъ театровъ.