Чтение онлайн

Онъ кивнулъ ему, пошелъ…. и вернулся.

— Благодарю васъ за нее; она одолжена была вамъ многими добрыми часами предъ смертью…

Старикъ схватился руками за голову, и залился слезами.

Вернувшись къ себ въ кабинетъ, князь Ларіонъ опустился въ кресло у своего письменнаго стола, сжалъ виски обими ладонями, и долго оставался такъ, недвижимъ, закрывъ глаза, и какъ бы уйдя весь въ какую-то неизмримую глубь тоски и муки… Онъ вскинулъ затмъ голову, протянулъ руку къ колокольчику, и позвонилъ.

Вошелъ его камердинеръ.

— Раздваться!.. сказалъ онъ ему, направляясь въ свою спальню.

Совершивъ свой обычный туалетъ предъ сномъ, князь какъ бы вспомнилъ.

— Рязанскій мой управитель долженъ былъ пріхать сегодня… началъ онъ.

— Такъ точно, ваше сіятельство, онъ тутъ… Только я не смлъ доложить, пробормоталъ слуга, — по тому случаю что какъ княжна….

— Да, да… Такъ ты скажи ему что я приму его завтра, посл моей прогулки, въ восемь часовъ, чтобъ приходилъ со счетами…

— Слушаю-съ… Свчи въ библіотек прикажете погасить? спросилъ помолчавъ слуга, видя что баринъ его собирается спать ложиться въ тотъ же обычный ему часъ, и говоря себ не безъ нкотораго удивленія что смерть племянницы нисколько, повидимому, не должна внести измненій въ его «аккуратный» образъ жизни.

— Нтъ, сказалъ какъ бы еще разъ вспомнивъ князь Ларіонъ, — мн написать нужно будетъ… Подай шлафрокъ и туфли!.. Да принеси мн туда графинъ воды холодной, — жарко!..

Онъ облекся въ длинный сюртукъ служившій ему шлафрокомъ, перешелъ опять въ кабинетъ, и отпустилъ камердинера…

Князь Ларіонъ долго прислушивался къ его удалявшимся шагамъ, — затмъ взялъ со стола связку ключей и свчу, и направился съ ними въ уголъ библіотеки, къ стоявшему тамъ старинному флорентинскому шкафу изъ чернаго дерева, уже знакомому нашему читателю. Внутренность его представляла видъ портика, съ колонетками, оконными капителями и ступеньками изъ разноцвтнаго штучнаго дерева и слоновой кости, скрывавшими за собою многое множество всякихъ выдвигавшихся ящиковъ и ящичковъ. Растворивъ дверцы шкафа, князь прежде всего вынулъ изъ одного изъ нихъ хранившіяся тамъ бумаги, выбралъ какой-то, повидимому, денежный документъ, — и кинулъ остальное въ прежнее мсто. Задвинувъ ящикъ, онъ на мигъ задумался, какъ бы вспоминая, нагнулся ища чего-то глазами, нашелъ, и подавилъ невидимую пружину. Одно изъ оконцевъ портика откинулось въ сторону, открывая потайное, темное углубленіе. Онъ опустилъ въ него пальцы, и вытащилъ небольшой, гладкій хрустальный флаконъ, головка котораго тщательно обвязана была лоскуткомъ блой лайки. Онъ какъ бы машинально поднесъ его къ свч поставленной имъ на откинутую доску шкафа, и сквозь толстыя стнки его отличилъ переливавшуюся въ немъ влагу.

Князь Ларіонъ закрылъ шкафъ, вернулся къ письменному столу, прислъ къ нему, и доставъ листъ почтовой бумаги написалъ слдующія строки:

«Прошу Василія Григорьевича Юшкова принять, въ память ея, заключающееся въ семъ пакет, для вспомоществованія бднымъ по своему полному усмотрнію, но имя преимущественно въ виду дтей недостаточныхъ родителей, желающихъ получить образованіе; имя же жертвователя сохранить навсегда въ тайн.»

Онъ подписался, сложилъ листъ, бгло взглянулъ на вынутый имъ изъ шкафа документъ (это былъ билетъ Опекунскаго Совта въ 25,000 рублей), и вложивъ то и другое въ конвертъ, запечаталъ его, надписалъ имя старика смотрителя и, выдвинувъ передній ящикъ стола, сунулъ пакетъ въ кипу сложенныхъ тамъ бумагъ.

Глаза его, поднявшись отъ задвинутаго имъ опять ящика, остановились внезапно на стоявшемъ на стол портрет… То была живая Лина, та Лина которая упала ему головой на плечо въ Ницц при первой встрч его съ нею посл смерти князя Михайлы, когда онъ пріхалъ туда разбитый, истомленный трудами и разочарованіями своей петербургской дловой жизни… Она стояла въ ростъ, вдумчиво смотря впередъ своими лазоревыми глазами изъ-подъ темнаго капишона накинутаго на золотистые волосы, съ букетомъ блыхъ фіалокъ въ рук… О, съ какою невыносимою болью воскресало теперь предъ нимъ то волшебное время!.. Вся его была она въ т дни, — не было у него совмстниковъ въ душ ея, предъ нимъ однимъ раскрывала сокровища свои эта свтлая душа, для него одного благоухала ея нжная, ея двственная прелесть… А самъ онъ… Какъ примятая трава въ пол, расправляющая свои больные стебельки подъ врачующимъ вліяніемъ весеннихъ лучей, расцвтало подъ ея обаяніемъ усталое его существо въ т блаженные дни. Покинутая имъ власть, Россія, враги, чаянія и недочеты его честолюбія, все чмъ до тхъ поръ жила его мысль, полонъ былъ его умъ, — все это теперь какъ снгъ таяло подъ ея лучами, все это такъ скоро на его глаза не стало стоить этого букета блыхъ фіалокъ, который тогда, въ Ницц, ходилъ онъ каждое утро заказывать для нея у садовника… И вотъ… «Изъ праха твоего теперь выростутъ фіалки, вспомнилось ему вдругъ смутно изъ словъ Лаерта надъ гробомъ Офеліи…

«Она для меня его сдлала, сюрпризомъ, ко дню моего рожденія, — я нашелъ его у себя въ комнат, на стол, вернувшись съ прогулки», вспоминалъ князь Ларіонъ, захвативъ себ голову обими руками, и потухшими глазами глядя на портретъ… «Пусть же и исчезнетъ онъ вмст со мною! вскликнулъ онъ, срываясь съ мста, и простирая къ нему руку….» Нтъ, — и онъ упалъ опять въ кресло, — подозрніе… его не нужно… Пусть же хоть не этому тупому палачу — матери ея съ ея сынкомъ достанется онъ!..

Онъ взялъ новый листъ бумаги:

«Въ случа моей смерти, имющійся у меня акварельный, дланный въ Ницц, въ 1849 году, портретъ племянницы моей, княжны Елены Михайловны Шастуновой, прошу передать, въ память обо мн и какъ свидтельство искренняго моего уваженія, вдов генералъ-майора, Софіи Ивановн Переверзиной», — написалъ онъ, помтилъ днемъ 4 іюня (днемъ объясненія своего съ Софьею Ивановной) и, вложивъ это въ обложку съ надписью «Моимъ наслдникамъ», запечаталъ гербовою своей печатью, и заперъ въ тотъ же ящикъ письменнаго своего стола.

Онъ всталъ…. «Пора кончить!» вымолвилъ онъ про себя, прищурился, и пошелъ къ камину. Онъ взялъ съ него небольшой, изящной формы, на стройной, тонкой ножк, венеціанскаго стекла бокалъ, вдоль краевъ котораго бжала легкая гирлянда зеленыхъ листьевъ и розъ, и перенесъ осторожно хрупкую вещицу на столикъ стоявшій у открытаго окна, и на который поставленъ былъ его камердинеромъ принесенный по его приказанію графинъ съ водой и стаканъ на поднос…. Князь Ларіонъ налилъ въ стаканъ, жадно отпилъ изъ него — во рту у него было невыносимо сухо, — и небольшое количество оставшейся въ немъ воды перелилъ въ бокалъ….

Онъ вздрогнулъ вдругъ, насторожилъ ухо… Сверху, сквозь открытыя окна, долетали до него изъ кабинета покойницы дрожавшіе, обрывавшіеся звуки голоса читавшаго надъ нею старика смотрителя… «Единымъ мгновеніемъ и сія вся смерть пріемлетъ», явственно разслышалъ князь Ларіонъ…

Онъ машинально кивнулъ, какъ бы въ подтвержденіе этихъ донесшихся до него словъ, вынулъ изъ кармана шлафрока добытый имъ изъ тайника шкафа флаконъ и, развязавъ обматывавшій его лоскутъ лайки (онъ тутъ же кинулъ его въ стоявшую подъ столомъ корзину съ рваной бумагой), осторожно вытащилъ стеклянную пробку, — и вылилъ въ бокалъ до капли содержавшееся въ стклянк….

«Теперь уничтожить это!» молвилъ онъ, отвчая мысленно послдовательному ходу своего заране, и давно, обдуманнаго плана. Онъ направился къ одному изъ баютовъ библіотеки, вынулъ изъ стоявшаго тамъ ящика съ англійскими ручными инструментами молотокъ и, подойдя затмъ къ камину, отставилъ стоявшій предъ нимъ экранъ, нагнулся, положилъ стоянку на плиты камина, и принялся дробить ее молоткомъ. Онъ длалъ это спокойно, не спша, съ тою «аккуратностью» которая дйствительно входила въ привычки его западнаго воспитанія….. и какъ бы находя теперь какое-то удовольствіе въ этой механической работ, оттягивавшей на нсколько мгновеній то, ршенное, послднее….