Чтение онлайн

С кончиной дона Амадо Мексика потеряла последовательного борца, Чьяпас — одного из своих лучших сыновей, индейские народы — брата и сапатисты — товарища.

Вечная память дону Амадо.

С гор юго-востока Мексики,

от имени Подпольного Революционного Индейского комитета -

Генерального Командования Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Субкоманданте Маркос

Мексика, апрель 2004 г. 20 и 10.

Мексика.

Апрель 2004 г.

Кому дойдет.

Этот вечер был бурого цвета. То есть, казалось, вот-вот он уйдет. Новость скрипучим голосом радиотранзистора хрустнула как сломанная ветка в этой псевдоночи сапатистского апреля. Показалось, что помехи на какие-то секунды прекратились, как раз в момент когда прозвучало: «Дон Амадо уже умер».

Так мне сообщили, что дон Амадо «уже умер». Может быть.

Может быть, дон Амадо уже умер и то, что я услышал как раз в момент, когда апрель сворачивает за угол календаря чтобы пропасть до следующего года, была вовсе не сломанная ветка, а новость о его смерти. Но если это была сломанная ветка, я мог бы подумать, что может быть, дон Амадо не умер, а просто свернул за один из углов, и хотя мы не сможем увидеть его сейчас, в следующем году он к нам вернется.

Мы узнали дона Амадо раньше, чем впервые увидели его.

Мы узнали его благодаря его слову. Его слово было прочно, как на стене, подвешено на листе времени. Мы, тогда еще скрытые, потому что наши лица были открыты, приблизились к этой стене времени и коснулись его сердца, то есть, его слова. Мы видели, что это слово нас увидело. Но не теми, кем мы были тогда и не теми, кто мы сегодня, а наш дом из боли и отчаяния, наше сердце.

Когда мы открылись, скрыв наши лица, мы увидели его. Была глубокая ночь первого января 1994 года. Он пришел, в шарфе, в очках, в куртке или пиджаке (не помню точно) и с записной книжкой. Он задал нам несколько вопросов. Что-то записал. Я спросил его: «Дон Амадо?». Не помню, что он мне ответил. Он почти не говорил. Но его взгляд говорил о многом. Не было в нем ни смертного приговора, который многие нам уже пророчили в те первые часы, ни осуждения, ни одобрения. Было в этом взгляде нечто наподобие… попытки понять. Каждый раз, когда я встречал его потом, его взгляд оставался тем же. Пытаться понять другого — это форма уважать его. И дон Амадо уважал нас.

И это уважение было взаимно. Или есть. Потому что, может быть, он умер. Но может быть, и нет.

После этого, после новости или сломанной ветки, ночь оказалась на редкость долгой. Она как бы растягивалась, но не для того чтобы взбодриться, а с тем чтобы проникнуть во все уголки, даже в те, что скрыты в самой глубине нашего существа.

На следующий день… не помню, давно был этот следующий день или недавно. Время, то есть календарь, часто нас обманывает. Но я рассказываю вам, что на этот самый следующий день в одном из селений сносили один из старых домов. Вскоре от него осталась только груда панелей, досок и собаки с любопытством их обнюхивающие.

Ко мне подошел старик Антонио, все еще не выпуская из рук молотка и мачете, посмотрел на развалины и сказал: «Этот домик уже отжил свое и сейчас остается только его история, история его борьбы и его сопротивления». Старик Антонио принял огонек моей зажигалки поднесенной к его сигарете и продолжил: «То же самое происходит, когда мы умираем, ничего не остается, только история того, что мы сделали и того что сделать не успели… время каждого из нас».

Если дон Амадо умер, он оставил нас без своего дома и нам осталась только его история. Но у дона Амадо была, или есть, одна проблема, которой далеко не каждый может похвастаться. Вместо сердца у него был дом, иногда притворявшийся газетой «Тьемпо», иногда — листом судебного дела, иногда — повстанческим правительством, а иногда — рассказчиком историй.

И в своем доме, то есть, в своем сердце, дон Амадо уже давно открыл окна и двери для тех, кто цвета земли, и с ними разделил он крышу, взгляд, слух и слово.

Мне говорят, что дон Амадо уже умер. Может быть, да. А может быть и нет, может он и не умер. Кто знает.

Может быть, в его сердце, то есть, в его доме, уже не осталось для нас крыши, что он уже не посмотрит на нас в окно, что мы не войдем уже в его дверь и не сядем за стол, как раньше, пока снаружи будет дождь, холод, солнце, тучи. А может быть, и нет, может, он не умер и потом, за каким-нибудь из углов ждет нас еще его дом, то есть, его сердце, с этим шумом, который принято называть «жизнью».

Я, честно говоря, не знаю, умер он или нет, но знаю, что его история, его время находятся здесь, с нами, с теми, кто вошел в его дом, потому что он открыл нам двери и сделал он это потому что так он решил, так ему захотелось. Потому что есть сердца, которые так велики, что бьются только когда находятся вместе с другими.

Таким был дон Амадо… Или такой он есть… Я, честно говоря, не знаю… Смерть… может быть, да… может быть, нет…

Поэтому, сегодня ночью я лишь подобрал с земли сломанную ветку и посадил ее возле моего дома. Но не потому что думаю что она еще может прорасти, а потому что это знак для дона Амадо, чтобы он знал, что когда вернется из-за того угла за который ушел, среди нас он найдет сердце, то есть, как здесь принято говорить, «дом».

Все, дон Амадо. Счастливо и добро пожаловать.

С гор юго-востока Мексики,

Субкоманданте Маркос

Мексика, апрель 2004 г. 20 и 10.

P.S. Мы остались с чувством, как будто не успели завершить объятие. Как с наступившей внезапно тишиной… Вы слышите?…

Под защитой дождя светотень бредет по спирали, вычерчивая на своем пути контуры улитки. Входит? Выходит? Как знать. Кажется, что она говорит или пишет кому-то, кого нет. Посмотрим… Закончился праздник. Музыканты уходят, хотя здесь еще остается немного шума. Завтрашний день будет таким же, как и все остальные в этом месяце: появляющееся время от времени солнце, как будто подглядывает за нами — смотрит, что мы делаем, и после этого тучи, и дождь неожиданно покрывают нас нас с ног до головы, словно играя с нами в игру «замри». До поры, когда солнце поднимется в своей пижаме из облаков, остается пока достаточно времени. И есть еще время до того, как эти облака прольют свои воспоминания и вздохи на тени и свет, встающие снизу. Праздник гаснет понемногу, как бы отступая в ночь, как будто шум (мелодия шагов по луже) спрашивает «кто идет» и тишина отвечает молча «это я». Точно так же понемногу разливается в ночи стрекотание сверчков. Поэтому погоди немного, оставь свою талию на моей руке еще на несколько секунд. Посмотри на беспорядок рассыпанных в небе звезд, небо, умывающее смуглое лицо тени, луну, подмигивающую нам своим светом из-за туч. Слышишь? Остается только стрекотание ночи, последние капли дождя, с очевидным запозданием стучащие по жестяным крышам, пес, имитирующий эхо своего лая при сообщничестве других. Иди сюда, давай еще раз пройдемся, превратим наш взгляд в свидетельство. Зажги огонек сознания, сумей увидеть то что видно и чего не видно. Внимание! Вот уже появляются первые буквы.

Предполагается, что должен возникнуть экран, звук, изображение и пульт дистанционного управления. Предполагается, но… вместо экрана и пульта дистанционного управления появляется лист цветного картона, на котором можно прочитать:

САПАТИСТСКАЯ СИСТЕМА МЕЖГАЛАКТИЧЕСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ ПРЕДСТАВЛЯЕТ…..

НОВЕЙШИЙ ИЗ ВИДЕОФИЛЬМОВ!

Светотень меняет это объявление на другое, на котором написано, на этот раз курсивом:

ОТСУТСТВИЕ АУДИО И ИЗОБРАЖЕНИЯ В ВИДЕОФИЛЬМЕ ВЫЗВАНО НЕ НЕДОСТАТКАМИ ТЕХНОЛОГИИ, А ТЕМ, ЧТО НАЗЫВАЕТСЯ «ТЕХНОЛОГИЕЙ СОПРОТИВЛЕНИЯ».

Ммм, такое вот видео, без изображения и без звука… Начиная с этого момента «альтернативное видео» будет представлено на последующих картонных вывесках, исписанных буквами разного типа, размера и цвета. Постарайтесь сесть поудобнее и читайте…

Вероятно будущие поколения мексиканцев об этом уже не узнают (благодаря преступной реформе в системе средней школы [159] ), но культурная легенда о создании Мексики не имеет ничего общего со смешением наций. Она не связана ни с жестокой испанской конкистой, ни с военными вторженями, ни с явными или скрытыми вариантами имперских амбиций иных держав — Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Англии, Германии.

Еще меньше у него общего с глупыми постановлениями (при смене каждого из правительств) о конце истории, которая, как предполагалось, завершалась на каждом из имен их авторов: Агустин де Итурбиде, [160] Антонио Лопес де Санта Анна, [161] Максимилиан Габсбург, [162] Карлос Салинас де Гортари (или на званиях любого из тех, чья позиция «неважно как меня зовут, но меня знают как кульминацию всех времен»).