Чтение онлайн

В конце спора говорил один только я. И все "монашьим" шепотом, звуки которого так легко различаются друг от друга, что даже мне, с моим неприспособленным человеческим горлом, не приходилось повышать голоса. И хорошо, что не приходилось: ощущение и так было такое, будто я наглотался использованных бритвенных лезвий.

Моррис оценил обстановку правильно и не вмешивался. Я ничего не мог передать ему ни словом, ни жестом, ни мысленным приказом, даже если бы сумел это сделать; его мысли были для "монаха" открытой книгой. Но Моррис знай сидел себе, попивая тоник без джина, пока я шепотом дискутировал с "монахом".

– Но корабль!
– шептал тот, - Что будет с кораблем?..

Его агония была и моей, ибо первейшая обязанность капитана - спасти корабль любой ценой...

К началу второго "монах" дошел до середины нижнего ряда бутылок. Он соскользнул с табурета, заплатил за выпитое бумажками достоинством в один доллар и выплыл за дверь.

"Косы тебе только не хватает да песочных часов", - подумал я, провожая его взглядом.
– "А мне не хватает долгого, хорошего утреннего сна, которого мне, увы, не видать, как своих ушей".

– Проследите, чтобы никто не вздумал задержать его, - сказал я Моррису.

– Никто не вздумает, но хвост за ним пустят.

– Бесполезно. Одеяние для ношения среди чужих - хитрая штука. Оно поддерживает "монаха" и дает ему способность к прямохождению. Служит щитом и воздушным фильтром. А также плащом-невидимкой.

– Да ну?

– Я расскажу вам об этом, если успею. Именно таким образом он сюда, по всей видимости, и добрался. Один из членов экипажа раздвоился. Потом один остался на месте, а второй ушел. У него было две недели сроку.

Моррис поднялся и сорвал с себя свой спортивный пиджак. Рубашка под пиджаком промокла насквозь.

– Что если мы попробуем промывание желудка?
– спросил он.

– Бесполезно. Стиратель памяти уже, наверное, растворился в крови. Лучше записывайте, не теряя времени, все, что я помню о "монахах", пока я еще хоть что-нибудь помню. В запасе еще есть часов девять-десять...

Это я, конечно же, нагло солгал.

– О'кей. Сейчас включу диктофон.

– Но не бесплатно.

Лицо Морриса стало неожиданно жестким.

– Сколько?

Я обдумал ответ самым тщательным образом.

– Сто тысяч долларов. И если вам охота поторговаться, вспомните, чье время вы тратите.

– Я и не собирался торговаться.

Собираться-то он собирался, да передумал.

– Хорошо. Деньги переведите немедля, пока я еще способен читать ваши мысли.

– Договорились.

Он предложил зайти в телефонную будку вместе, но я отказался. Никакое стекло не помешает мне видеть его насквозь.

Вышел он оттуда молча: его мучил вопрос, ответа на который он боялся как огня. Потом он отважился:

– Что решили "монахи"? Что будет с нашим Солнцем?

– Этого я заговорил. Потому и просил вас его не трогать. Он убедит остальных.

– Вы его заговорили? То есть как?

– Пришлось потрудиться.
– Я вдруг понял, что готов душу отдать за час сна.
– Он запрограммирован до мозга костей: его профессиональный долг сберечь корабль. Таблетка въедается глубже некуда. По себе знаю.

– Но ведь тогда...

– Не будьте ослом, Моррис. Пока корабль находится на окололунной орбите, ему ничто не угрожает. Парусный звездолет может столкнуться с опасностью только в межзвездном пространстве, где помощи ждать не от кого.

– Вот как!

– Не то, чтобы я его сразу убедил. Просто заставил здраво оценить этическую сторону сложившейся ситуации.

– А если его кто-нибудь переубедить?

– Все может быть. Потому-то нам и надо построить пусковой лазер.

Моррис мрачно кивнул.

Следующие двенадцать часов достались мне тяжело.

Первые четыре часа я выкладывал все, что мог вспомнить о телепортации, о технике "монахов", о семейной жизни "монахов", об этике "монахов", о взаимоотношениях между "монахами" и инопланетянами; я описывал этих инопланетян, называл координаты бесчисленных населенных и ненаселенных миров... короче, все, что мог. Моррис и сотрудники секретной службы, те, которые раньше изображали посетителей в баре, сидели вокруг меня завороженно, как мальчишки, слушающие рассказы у костра. А Луиза заварила нам свежий кофе и ушла спать в одну из кабинок.

Потом я позволил себе отключиться.

К девяти утра я лежал на спине, уставившись в потолок, и с паузами секунд по тридцать цедил обрывки информации, бессвязные и бесполезные. К одиннадцати у меня в животе скопилась огромная лужа черного чуть теплого кофе, глаза мои болели и слезились и проку от меня больше не было.

Играл я убедительно и знал это. Но Моррис никак не оставлял меня в покое. Он верил мне, я чувствовал, что он мне верил. И все равно он не хотел уклоняться от привычной процедуры, да, по правде говоря, ничего и не терял. Если я уже не мог принести пользы, если больше ничего не помнил, то к чему было проявлять мягкость? Нет, терять ему положительно было нечего.

Он обвинил меня в симуляции. Заявил, что действие таблеток я имитировал. Он заставил меня сесть и чуть не поймал на этом. Он вставлял в речь ругательства, математические формулы, латинские выражения и словечки из жаргона любителей фантастики. Все тщетно. Одурачить меня он не сумел.

Часа в два дня он велел кому-то из своих сотрудников отвезти меня домой.

Я чувствовал боль в каждой мышце, но должен был изо всех сил сохранять изнуренный вид. Иначе мои рефлексы мгновенно подняли бы меня на носки, чтобы я успел изготовиться на случай возможных перебоев в искусственной силе тяжести. От двойного напряжения становилось еще больнее. И так продолжалось часами - приходилось сидеть, опустив плечи, безвольно мотая головой. Но если бы Моррис вдруг увидел меня, идущим походкой канатоходца...

Сотрудник Морриса проводил меня до комнаты и удалился.

Я проснулся в темноте и ощутил, что в комнате кто-то есть. Кто-то, не желающий мне зла. Луиза. Я снова заснул.

Вторично я проснулся уже на рассвете. Луиза сидела в кресле, положив ноги на край кровати. Глаза у нее были открыты.

– Позавтракать хочешь?
– спросила она.

– Хочу, но в холодильнике почти ничего нет.

– Я кое-что принесла.

– Хорошо.

Я снова закрыл глаза, однако пять минут спустя решил, что достаточно выспался. Тогда я встал и пошел взглянуть как дела у Луизы.