Чтение онлайн

Любой чиновник будет судить о вашей работе не по результатам (бог его знает, в чем он заключается – этот пресловутый результат образования!), а по ведению школьной документации: записаны ли в Журнале все темы в соответствии с программой, какова «наполняемость» оценок, стоят ли там, где должны стоять, точки, запятые и т. д. В некоторых, особенно продвинутых в педагогическом плане, школах требуется заполнение Журнала цветом только одной пасты, чтобы было красиво. Естественно, что заполнение Журнала осуществляется не по количеству уроков и фактическому времени их проведения, а так, как положено по учебному плану и учебной нагрузке. Это окончательно доказывает, что документ начинает жить своей жизнью, мало связанной с реальностью. Он становится самодостаточным.

В конце каждой четверти каждый классный руководитель садится в опустевшем классе и в полной тишине начинает творить: он считает, сколько уроков пропустили его подопечные чада, сколько из них они пропустили по болезни, сколько по уважительной причине, а сколько без таковой. В результате мучительных арифметических расчетов (надо, чтобы числа в строчках сходились с числами в колонках) учитель получает четыре заветные цифры, которые по большому счету ни о чем не говорят. Например, за четверть в классе было пропущено 235 уроков, из них по болезни -160, а по уважительной причине – 25. О чем читателю говорят эти цифры? Какой вывод можно сделать без дополнительных данных? Это мог быть класс малокомплектной деревенской школы, где в классе три ученика, и класс в переполненной школе, где по тридцать с гаком учеников. Эти пропуски могли быть совершены несколькими учениками или одним. Они несут информацию только для того человека, который знаком с конкретной ситуацией, а это сам учитель, завуч и, может быть, директор школы, если это директор, вникающий в подобные дела. Для остальных – это цифры и ничего более. Но далее эти цифры, подобно электромагнитным волнам, отрываются от порождающего их источника и начинают самостоятельную жизнь.

Эти цифры стекаются в кабинет завуча и там суммируются. Полученные результаты завуч любовно и бережно доставляет в районный отдел образования. Дальше цепочка становится для меня ненаблюдаемой, но я мысленно представляю, как в результате титанической работы тысяч людей от образования эти цифры, подобно речным потокам, сливаются и становятся все шире и полноводнее, пока наконец где-то в сияющей высоте самый большой и главный считальщик не получит последние четыре окончательных числа. Он торжественно их огласит, как истинное имя бога, и эти волшебные звуки вызовут чудо и всеобщую благодать.

И если кто-то выскажет крамольную мысль о бессмысленности большей части этой писанины, то он покусится на самые основы государственного образования. Те, кто искренне считают бумагомарание важнейшим занятием, тут же хором заорут: «Слово и дело». Богохульник будет безжалостно распят, колесован, четвертован и уволен по собственному желанию. А прах его сожженного тела послужит материалом для создания чернил.

Поэтому я должен аккуратно и своевременно приносить Журналу ритуальную жертву своего времени, чтобы никто не догадался, что я в это божество не верю.

К моему сожалению, Штирлица из меня не вышло – провалы следовали за провалами. Всегда находится дело, по моему мнению, более важное, чем заполнение Журнала: то надо в перемену приготовить опыт, то после уроков проконтролировать дежурство по классу и т. п. Поэтому последняя страница Божества, посвященная оценке моего религиозного рвения, называемая «Замечания по ведению Журнала», несмотря на мои старания, пестрела замечаниями завуча, как дневник плохого ученика.

Но все это было еще впереди. А пока я сидел на педсовете и некомпетентно удивлялся, почему большая часть, да какая там часть, весь педагогический совет посвящен ведению Журнала.

Наконец наступил конец! Педагоги быстро рассосались на группы по интересам и разбежались по школе. Завучиха повела знакомить меня с кабинетом физики и лаборанткой. Я шел чуть впереди завучихи, и наша пара напоминала арестованного и тюремщика. Сходство усиливалось от длинных коридоров, пугающе называемых «рекреациями» и зачем-то покрашенных в тоскливый темно-синий цвет. Хотелось бы посмотреть на человека, решившего, что этот цвет является вполне красивым и подходящим для школы.

Под игривым словом «лаборантка» подразумевалась Анна Галактионовна, дородная и грозная на вид тетенька, которая все время смотрела на меня оценивающе-подозрительно, как управдом Яковлев на Милославского-Куравлева. И это было непонятно, потому что замшевых курток (ни штуки) в кабинете физики не было, а была всякая стеклянно-деревянно-металлическая дребедень, бывшая новым оборудованием во времена Ломоносова Михаила Васильевича. Его портрет сурово смотрел со шкафа в лаборантской, будто обижался на меня. Понятно, он-то босиком из деревни в Москву сбежал, а теперь серчает, так как понять не может, почему я совершил обратный путь. Я вдруг понял, что Анна Галактионовна и Михайло Васильевич – родственники!

Ночью мне снились Михайло Васильевич и Анна Галактионовна. Они пили мою кровь, а Ломоносов давил мелких, летающих кровососущих насекомых и называл их корпускулами.

А через три дня наступил ОН! День Первого сентября.

Учителя и ученики живут по своему летоисчислению, не совпадающему ни с григорианским, ни с юлианским календарем. Год для них начинается первого сентября, а заканчивается в конце мая. Он состоит не из двенадцати месяцев, как у всех людей, а из четырех четвертей. Лето – это другое измерение, в год не включается.

Первое сентября – это рубеж, разделяющий два мира, портал, соединяющий два измерения. Только что было лето, а ты был стрекозой. Бац! И ты – рабочий муравей, обреченный целый трудовой год перетаскивать неподъемный груз знаний. Так вот «бац» – это и есть Первое сентября. После его наступления ждут последнего звонка, как ждут восхода Солнца после долгой полярной ночи. Но вот отзвенел последний звонок, и уже через месяц вы с ужасом и нетерпением начинаете ждать Первого сентября.

Только в этот удивительный день загорелые ученики искренне рады увидеть не только своих друзей, но и учителей, мучивших их в прошлогодней жизни. За лето все они неправдоподобно выросли, и ты с грустью отмечаешь, что сам находишься в таком возрасте, когда происходящие с тобой изменения незаметны. Будь тебе 25 или 70 лет, все равно для учеников ты – старый вечнозамшелый дуб.

Первое сентября – день великого перемирия и братания. Уже завтра кто-то в сердцах скажет: «Пропади она пропадом, эта дурацкая школа! Скорей бы каникулы!». Но это будет завтра, а сегодня все искренне рады. Двоечник, занимавшийся летом ненавистной ему алгеброй, трогательно дарит учителю математики цветы. Математик, тихо ненавидевший этого двоечника за его непонятливость и проклинающий себя за излишнюю принципиальность, сегодня увидел в своем летнем мучителе простого ребенка и сам удивился этому открытию.

Первое сентября – день, который навсегда поселится в глубинах памяти испуганных и нарядных первоклассников. С этого дня их начнут готовить к жизни, а она, жизнь, уже началась, сегодня – первого сентября!

Первое сентября – день, когда общество вспоминает, что, кроме войн, кризисов и выборов, у него есть дети.

Первое сентября – день, когда преуспевающий бизнесмен, бывший учитель, наливает стакан водки и выпивает залпом, чтобы заглушить какую-то тоску и ощущение неполноты своего бытия.

Но я пока еще не учитель, для меня сегодня – просто вторник, рабочий день.

Народ толкался у главных дверей школы. Учителя броуновскими частицами хаотично перемещались среди учеников, разукрашенных цветами, бантами и воздушными шариками. На лестнице появился директор. Разноцветная орда выжидательно уставилась на него.

– На стадион! – выкрикнул директор и энергично вытянул руку, показывая вектор требуемого перемещения. Масса запузырилась и постепенно, преодолевая инерционность, начала набирать ход. На подходах к стадиону это уже была неуправляемая лавина.