Чтение онлайн

И в этих занятиях день близился к своему завершению; и так они передавали по кругу кубки с вином и любовались красавицами с прекрасными формами и лицами, подобными лицам пери, целых семь дней.

Когда они закончили пир, он приказал открыть двери старых и новых сокровищниц и приготовить всевозможные драгоценные камни, деньги и одежду. И руководство этим делом, то есть раздачей этих богатств, он доверил опыту и благоразумию Соркотани-беки, которая пользовалась наибольшим влиянием на этом курилтае. Первыми получили свою часть те из присутствующих царевичей и царевен, которые принадлежали к роду Чингисхана и были его потомками; а также все их слуги и приближенные, высокого и низкого происхождения, седобородые и младенцы; а затем, в должном порядке, — нойоны, начальники туменов, тысяч, сотен и десятков по их чину, султаны, мелики, чиновники и их подчиненные. И никто из тех, кто там был, кто бы он ни был, не ушел с пустыми руками, более того, каждый получил свою полную меру и назначенную ему доля.

А покончив с этим, они начали вникать в государственные дела. /210/ Сначала они занялись преступлением Отегина, которое сочли нужным внимательно рассмотреть и тщательно проверить. А так как эта проверка была делом чрезвычайно деликатным и в него нельзя было посвящать чужих, дознавателями были назначены Менгу и Хорду, и никто другой не имел права вмешиваться. Когда они выполнили возложенное на них поручение, несколько эмиров предали его смерти, как того требовала яса. И так же они поступили с другими важными вопросами, к обсуждению которых не были допущены эмиры.

Спустя короткое время после смерти Каана умер и Чагатай. Его наследником стал его внук Кара-Огуль, и Есу, который был его родным сыном, не воспротивился этому. И поскольку Гуюк-хан питал великую дружбу и любовь к последнему, то он спросил: «Как может быть наследником его внук, когда у него есть сын?» При жизни Чагатай и Каан задумали сделать наследником царства Чагатая Кара-Огуля; но Гуюк передал его Есу /211/ и поддерживал его во всех делах.

После смерти Каан все царевичи действовали порознь, и каждый вельможа присоединился к одному из них, и они составляли планы управления Царством и издавали пайцзу. Гуюк положил этому конец. И поскольку то, что было сделано, нарушало их ясу и их обычаи, они устыдились и от смущения поникли головами. И пайцзу и ярлыки, выданные ими, были собраны и положены перед каждым из них со словами: «Прочти твою книгу» [714] . Но Беки [715] и ее сыновья высоко держали головы, ибо никто не мог предъявить им ни одного документа, который бы противоречил ясе. И во всех своих речах Гуюк-хан приводил их в пример, и из-за соблюдения ими яс он относился к другим с пренебрежением, а их хвалил и превозносил.

И он издал ясу, что, как и Каан во время своего восшествия на престол поддержал ясы своего отца и не допустил отступления от их содержания, так и ясы его собственного отца должны быть ограждены от скверны как многословия, так и чрезмерной краткости и защищены от искажений и изменений, и что каждый ярлык:, украшенный царской алой тамгой, должен быть подписан еще раз без ссылок на Императора.

И после этого они все вместе обсудили вопросы, касающиеся войска и отправки его во все части света. И когда стало известно, что китайская страна Манцзы, которая была самой отдаленной его частью, освободилась от зависимости и перестала повиноваться им, он отправил Субутай-бахадура и Джаган-нойона [716] с сильным войском и многочисленной армией в тот край; а также в Тангут и Солонкай; а на запад он послал Ельджигитея [717] с большим войском. И он приказал, чтобы /212/ каждый царевич выделил Ельджигитею по два человека от каждого десятка, и чтобы все жители той области оседлали коней и отправились вместе с ним, и сопровождали бы его по два таджика из каждых десяти и чтобы начали они с нападения на еретиков [718] . И было решено, что сам он выступит позже. И хотя он поставил Ельджигитея над всеми войсками и завоеванными народами; он в первую очередь поручил ему дела Рума, Грузии, Алеппо, Мосула и Такавора [719] , чтобы никто, кроме него, не вмешивался в них, а султаны и правители тех мест только перед ним отвечали за уплату дани. Земли китаев он поручил великому министру Ялавачи, как и Трансоксанию, Туркестан и другие земли, которые раньше управлялись эмиром Масуд-беком. А Ирак, Азербайджан, Ширван, Лур, Керман, Фарс и территории, прилегающие к Индии, он вверил попечению эмира Аргуна. И всем эмирам и меликам, которые подчинялись каждому из них, он вручил ярлыки и пайцзы: он доверил им важные дела и отличил их, дав им пайцзы с головой тигра [720] и ярлыки. А султаном Рума он назначил султана Рукн ад-Дина, поскольку тот явился к нему заявить о своей покорности и низложил своего старшего брата [721] . А Давида, сына Кыз-мелик [722] , он подчинил другому Давиду. И ярлыки были выданы султанам Такавора [723] и Алеппо и послам. А что до посла Багдада, то у него забрали ярлык, который был ему вручен, и Гуюк послал гневное письмо Предводителю Истинно Верующих /213/ из-за жалобы на них Сиремуна [724] , сына Чормагуна. А что до послов из Аламута, он прогнал их с негодованием и презрением; а ответ на доставленное ими послание был высказан такими же резкими словами.

И когда было таким образом покончено со всеми важными делами, царевичи, простившись и выполнив обряды почитания и повиновения, отправились по домам и приступили к исполнению приказов и распоряжений Гуюк-хана, занявшись отправкой войск и назначением эмиров.

И когда весть о его восшествии на престол разнеслась по всему миру и стала известна его суровая и внушающая трепет справедливость, еще до того, как его армии достигли противника, от страха и ужаса перед его гневом в каждом сердце было воинство и в каждой груди — воин.

И правители на каждой границе, услышавшие об этом, от страха перед его яростью и ужаса перед его свирепостью «искали расселину или лестницу на небо» [725] .

И его министры, фавориты и придворные не могли заявить о чем-либо или вынести на его рассмотрение какой-то вопрос, пока он сам не заговаривал об этом. И гости, приезжавшие из дальних и ближних стран, не допускались дальше конюшни, кроме того, кто приносил подношения в первый день и удалялся, даже не войдя внутрь.

А Кадак [727] с самого его детства находился у него на службе в качестве атабека; а так как по религии он был христианином, то и Гуюк принял эту веру, /214/ и ее образ был написан на страницах его души «как картина, вырезанная на камне». К этому добавилось [влияние] Чинкая. И поэтому он оказывал всевозможное покровительство христианам и их священникам, и когда об этом стало известно за границей, к его двору устремили свои лица священники из Дамаска, и Рума, и Багдада, и от ясов [728] , и русов [729] ; и на службе у него состояли по большей части христианские лекари. И так как он находился под влиянием Кадака и Чинкая, то был склонен обличать веру Мухаммеда (мир и высшее блаженство ему!). А так как Император по натуре был человеком вялым, он препоручил решение и распутывание всех дел Кадаку и Чинкаю и сделал их ответственными за добро и зло, благополучие и напасти. И потому в его правление христиане процветали, а мусульмане не смели возвысить против них свой голос.

А Гуюк-хан желал, чтобы слава о его щедрости превзошла славу его отца. Его необычайная щедрость переходила всякие границы. Когда у него собирались купцы из дальних и ближних краев и привозили редкие и драгоценные товары, он приказывал оценивать их так же, как это делалось в царствование его отца. Один раз сумма, которую нужно было заплатить группе купцов, поставившим ему товары, достигла семидесяти тысяч большей, которые были собраны со всех стран. И товары, полученные от тех купцов, и те, что были доставлены в один день с ними из стран Востока и Запада, от земель китаев до Рума, вместе с изделиями самых разных стран и народов были сложены в кучи по сортам. «Трудно будет перевезти все это, — сказали министры, — и надо отправить это в сокровищницу Каракорума». «Охранять это тоже будет нелегко, — сказал Гуюк, — и не принесет нам выгоды; давайте раздадим это нашим солдатам и тем, кто находится у нас на службе. И в течение нескольких дней все это делили и раздавали подданным направо и налево; /215/ и ни один младенец не остался обделенным. И это распределялось также между всеми приходящими из дальних и ближних мест, будь это господа или рабы. Наконец осталась нераспределенной только треть; раздали и ее, но и после этого еще много оставалось». Как-то раз Гуюк, выйдя из орды, прошел мимо этих товаров. «Разве не говорил я вам, — спросил он, — отдать все это войску и народу?» «Это, — ответили они, — то, что осталось после того, как каждый дважды получил свою долю». Он велел всем, кто находился там в тот момент, унести столько, сколько они смогут.

И тот год [730] он провел в своей зимней ставке; и когда наступил Новый Год и мир вновь избавился от зимней стужи, и на него спустилась легкая дымка, и земля нарядилась в разноцветное платье весны, и стволы и ветви деревьев вновь напитались соком, и начали дуть животворные ветры, и воздух (hava) стал подобен ласкам (hava) прекрасной любовницы, и сады расцвели, как щеки царевен, и птицы и звери нашли себе пару, и добрые друзья и близкие товарищи, стремясь насладиться днями радости до прихода осени, не спали и не знали отдыха, согласно этим строкам:

тогда Гуюк-хан исполнил свое намерение уехать и покинул столицу своего царства [731] . И когда бы он ни приезжал туда, где было засеянное поле или где он встречал людей, он велел своим слугам дать им балыш и одежду, чтобы они были избавлены от унижения бедности и нужды. И так, внушая трепет и благоговение, юн направился в страны Запада. Когда он достиг пределов *Кум-Сенгира [732] , находящегося в неделе пути от Бешбалыка, наступил назначенный час [733] , /216/ и он не получил отсрочки, чтобы хоть на шаг продвинуться дальше того места.

Сколько надежд не сбылось из-за коварства жестоких небес! Ни насилие, ни гнев не отвратили его, не смогли его сдержать ни войска, ни снаряжение. А что еще более странно, так это то, что, сколько бы ни видели и ни наблюдали люди подобных примеров, они не внемлют предостережениям; алчность и жадность растут с каждым днем; могущество скупости усиливается с каждым часом; и все же слова того, кто не имеет языка, не отвращают, а его предупреждение, услышанное ухом разума, не становится запретом.