Чтение онлайн

– Из-за того, что он был монголом!

– С ним плохо обращались?

– Конечно, плохо! Он мог ходить, но руки были переби­ ты. И у него на теле поставили клеймо. Он был «собакой», по­ тому что был образованным, и, если я говорил об этом, меня называли «молодой собакой». Мы должны были стать «крас­ ными», а не «белыми», т. е. образованными.
– Он задумался, охваченный воспоминаниями.
– Это долгая история, столь­ ко опасного произошло.

– Что запомнилось сильнее всего?

– Слишком многое сильно вспоминается! Давайте не бу­ дем об этом говорить.

Главным символом монгольского националиста и мон­ гольского религиозного чувства был, естественно, Мавзолей, но в глазах деятелей культурной революции он был символом реакционных устремлений, центром, порождающим преда­ тельство, штабом панмонгольских заговорщиков. В 1968 году хунвейбины разнесли Мавзолей и уничтожили все, что имело какую-то ценность: Лук, Колчан, Чудодейственное Молочное Ведро, знамена, юрты — не осталось ничего.

Все эти предметы обладали определенной ценностью, некоторым было сто, а некоторым, возможно, и несколько сот лет. Но с их уничтожением появилась соблазнительная

341

ДЖОН МЭН

ЧИНГИСХАН

мысль, что что-нибудь все же могло относиться и к более ран­ним временам, может быть, даже к временам Чингисхана. Начуг, руководитель Института исследований Чингисхана при Мавзолее, определенно уверен, что так оно и было. Как, например, быть с содержимым серебряного гроба, о котором Латтимору говорили, что в нем якобы находится тело Чинги- са или его пепел? Ну, что вам сказать, Начуг не знает о теле. Как там могло быть тело, если его погребли в степи и место пом­нила только верблюдиха? Все, что ему известно, - это то, что, возможно, оно хранит «последнее дыхание Господина».

– Вы имеете в виду — просто... — Я не решался произне­сти это слово.
– Просто воздух?

– Нет-нет. В ящике находился клок шерсти белого верб­люда. И эта шерсть хранила последний вздох Чингисхана.

Я ничего не понимал. Все это пока звучало как волнение воздуха.

– Видите ли, на шерсти было немного крови.

Как-то само собой получилось, что к 1960-м годам леген­да о теле развеялась, оставив после себя только легкий след. Пятнышко крови на пряди верблюжьей шерсти, которым пользовались как ватой, чтобы вытирать царские губы.

– Там еще была пуповина. Вот что было в гробе, которому мы здесь поклонялись.

– А это действительно там было?

– Ну, что я скажу, ящик никогда не открывали. Только по­клонялись.

Мы снова оказались с досужими домыслами, легендой, слухом, почти наверняка с мифом. Но здесь должно же было быть хоть что-нибудь, поддающееся проверке. Представьте себе, гроб вскрыли, сколько бы там ему ни было лет, двести, триста, и там ничего не нашли, только клочок белой верб­люжьей шерсти с запыленным ржавым пятнышком на нем и сморщенный кусочек высохшей плоти, ну, какие там тесты могли быть сделаны, какие теории возникнуть. Но теперь

благодаря революционному рвению, не проведешь никако­го анализа ДНК, никакой углеводородной пробы не возь­мешь, проверить, есть ли в словах Начуга хоть доля правды, способа нет. Почти наверняка нет, остается только гадать. Итак, храм построили в середине 1950-х годов, «релик­вии» были изготовлены в 1970-х, огромная мраморная ста­туя закончена в 1989 году (о чем свидетельствует подпись скульптора Жуан Хуня). Казалось, что единственными «под­линными» элементами были молитвы, песни, ритуалы самих церемоний. Но даже и они могли затеряться, если бы не ста­рания нескольких преданных людей, вроде Гурилджаба, Черной Шапки, для которого делом всей жизни стало соби­рательство песен, связанных с ритуалом Чингисхана. Он рассказывал Жиху Су, как сохранилась его работа:

— В 1968 году меня посадили в тюрьму больше чем на 70 дней. Некоторые сидели еще дольше, по пять-шесть месяцев. Тексты моих песен пропали. Вдруг в какой-то день хунвейбины при­ шли обыскать мой дом. Они забрали меня и все мои рукописи с собой в штаб. Я очень беспокоился, потому что мои записи пе­сен почти все были среди этих рукописей. Когда они ушли по­ есть и заперли меня в комнате вместе с моими материалами, я быстро вынул их из пачки и засунул в карман. Поскольку они меня уже обыскивали, я подумал, что не будут обыскивать еще раз. К счастью, они не стали этого делать. После того как я про­ сидел у них три дня, пришла моя жена и принесла мне поесть. Не сразу, но все-таки они позволили ей войти в комнату, но разго­ варивать по-монгольски нам не разрешили, только по-китай­ски. Они боялись, что мы по-монгольски обменяемся важной информацией. Как только я увидел, что хунвейбины, стоявшие у дверей в коридоре, не смотрят на нас, я быстро сунул свои пес­ ни к ней в сумку и сказал, чтобы она положила их в какое-нибудь не привлекающее внимания место, например в сарай, где эти люди не станут искать. Если придут с обыском во второй раз, и чтобы это место было обязательно сухим... Как только я вернул­ ся домой, я спросил жену, куда она их положила. Она сказала, что они между стропилами и крышей нашего сарая. Они были

342

343

ДЖОН МЭН

ЧИНГИСХАН

завернуты в кусок ткани и засунуты в дырку. После того как я вы­ нул их оттуда, я тут же сделал еще экземпляр... Так я спас песни, которые в противном случае навсегда пропали бы.

– Осталось ли еще что-нибудь?

– Седло подлинное, - сказал Начуг.
– Спасли только седло. Но как, он точно сказать не мог. Ему всего сорок с чем-то,

и здесь он сравнительно недавно. И все это было так давно. Если я хочу узнать больше, мне нужно поговорить с Сайнд-жиргалом, он прежде был старшим научным сотрудником в храме, а теперь на пенсии.

Сайнджиргал жил в городке неподалеку, в небольшом ак­ куратном домике с маленьким двориком на тихой боковой улочке. Он совсем не походил на мрачных Черных Шапок в храме, у него были живые глаза, в них все время горели ис­корки, он неизменно улыбался из-под глубоко надвинутой шляпы, которую не снимал никогда. Даже дома. Ему было за семьдесят, но он выглядел сильным и лет на двадцать моложе своих лет. Нет, он совсем не из этих мест, он из Шилинголя и приехал сюда учительствовать, но заинтересовался покло­нением Чингисхану - «Я не Черная Шапка, но я монгол. Он мой предок», — и он стал на всю жизнь местным историком.

– Историком восьми Белых юрт, - кивнул я.

– Почему обязательно восьми?
– поправил он.
– По тра­ диции мы ходим на охоту с восьмью желтыми собаками, но это может быть и шесть, и десять. Наши цифры всегда при­ близительные. Если мы называем число, то это значит, что хотим придать предмету качество, соответствующее этому числу. Юрт стало восемь только при маньчжурах (т. е. в XVI I веке). Кто может знать, сколько их было поначалу?

В нем было очень мало или не было совсем взятого от Чингисхана или Мавзолея, он лучился собственным досто­ инством, щедростью, умом и интеллектуальным жаром. Он жил отнюдь не в мире ритуалов и благовоний, его мир со­ стоял из свидетельств, собранных в книгах, заполнявших полки в его доме. Его прямота, непосредственность и яс-

ность мысли необычайным контрастом подчеркивали, что храм — это одна только догма и напыщенное самодовольст­ во. И тем не менее именно эту догму он выбрал, чтобы погру­ зиться в нее и сделать ее своей профессиональной деятель­ ностью, собирая детали обрядов, молитв, песен и верований.

Все это не мешало ему быть объективным. «Большинство людей здесь видят в Чингисхане бога. Они не видят его как человека. Я уважаю его только как человека, который объе­динил свой народ. Да, я участвую в церемониях, я поклоня­ юсь ему. Но я использую поклонение как форму уважения к человеческому существу — это как монгольские дети молят­ ся отцу с матерью — и своим предкам».