Чтение онлайн

Ли Хаын действовал наверняка, подкрепив свое предложение веским аргументом. Он понимал, что не может упустить этот уникальный шанс, выпадающий раз в жизнь. Ли Хаын заручился поддержкой пхунъянских Чо, создав у них ложное ощущение своей безопасности. Он пообещал, что будет исполнять обязанности регента при сыне сугубо формально и не станет мешать Чо вершить дела правления. Как говорится в народе: «Даже старая лиса может попасться в ловушку, если утратит бдительность». Так произошло и с Чо: они поверили обещаниям Ли Хаына, и помогли ему завладеть золотой государственной печатью, полученной в свое время от империи Мин третьим чосонским ваном Ли Банвоном.

В наше время ни один предмет не имеет глубокого сакрального значения, и каждый вправе сам решать, хорошо это или плохо. Если бы некий злоумышленник сумеет завладеть Национальной печатью Республики Корея и потребует в обмен на ее возвращение должность премьер-министра, то в лучшем случае он попадет в психиатрическую больницу, а в худшем – в тюрьму. Никто не подумает выкупать Национальную печать такой ценой, ведь изготовить новую не составит никакого труда.

Но так обстоит дело сейчас, а в XIX веке золотая государственная печать была драгоценнейшим свидетельством власти, материальным подтверждением Небесного Мандата. Имея в руках печать, Ли Хаын мог диктовать свои условия Синджон-ванху и стоявшим за ней андонским Кимам. Но не в одной лишь печати было дело – в период своего величия Чо сумели закрепиться на всех уровнях власти настолько хорошо, что Кимам не удалось «выкорчевать» их полностью. «Нейтральный» Ли Хаын в качестве регента устраивал Чо больше, чем правящие Кимы, а Кимов – больше, чем правящие Чо. Как говорится, «если Небеса посылают удачу, то и нужные условия создадут».

Потомки должны выразить глубочайшую благодарность Ли Хаыну, благодаря решительности которого Чосонское государство смогло просуществовать до начала ХХ века, пережить империю Цин и тоже успеть побыть империей. Если бы преемником вана Чхольчона стал бы очередной «бастард-простолюдин», то дни Чосона могли бы завершиться на полвека раньше.

И прежде чем перейти к следующей главе, необходимо уделить внимание событиям, происходившим в империи Цин и Японии. Цин пережила продолжительное восстание тайпинов [169] , длившееся с 1850 по 1864 годы, и две «опиумные войны» с западными державами, в которых потерпела поражение [170] . В Японии же нарастало недовольство сёгунатом Токугава. Самураи [171] из ханов (японских феодальных княжеств) готовились свергнуть сёгунов и вернуть власть японскому императору, которому она изначально принадлежала по праву божественного происхождения. А хорошо известно, что любой переход власти из одних рук в другие, вызывает всплеск амбиций…

Итак, чосонский престол остался за потомками вана Инджо, взошедшего на престол после свержения Кванхэ-гуна. Нет смысла вдаваться в сравнительный анализ прав на престол остальных подходивших по возрасту членов чосонской династии, поскольку это потребовало бы длительного изучения и могло бы затянуться надолго. Достаточно будет сказать, что с генеалогической точки зрения Ли Мёнбок был наиболее подходящей кандидатурой.

Если бы Сунвон-ванху заботилась о процветании Чосона, а не о благополучии своих родственников, то ей следовало бы после вана Хонджона возвести на престол Ли Хаына, а не отправлять гонцов на остров Канхва за человеком, не отличавшим иероглифа «рен» от иероглифа «хи» [172] . Разумеется, были у Ли Хаына и ошибки, самой большой из которых в наше время принято считать политику строгой внешнеполитической изоляции Чосона, но положительного в его деятельности было больше, чем отрицательного.

На внешнеполитическую изоляцию нужно смотреть глазами людей, живших в XIX веке, а не с современной точки зрения. Такой политики придерживался не только Чосон, но и Япония, и империя Цин. Первой к самоизоляции, называвшейся сакоку («страна на цепи»), пришла Япония. В первой половине XVII века сёгуны из дома Токугава закрывали перед иностранцами одну дверь за другой, пока в 1638 году не закрыли последнюю. Японцам было запрещено покидать страну без особого разрешения от сёгуната.

Причиной «закрытия» Японии стала активность христианских миссионеров, вызывавшая беспокойство как у сёгуната, так и у японского императорского дома, ведущего свое происхождение от богини Аматэрасу о-миками. Восстание японских христиан в хане Симабара, вспыхнувшее в 1637 году, окончательно убедило сёгуна Токугава Иэмицу в том, что от «заморских дьяволов», не стоит ожидать ничего хорошего. Исключение было сделано только для голландских торговцев, поскольку голландцы-кальвинисты [173] не вели миссионерской деятельности, и, вдобавок, помогли сёгуну подавить восстание в Симабара. Голландцы сохранили свою торговую факторию на насыпном островке Дедзима в гавани Нагасаки, куда дважды в году могли заходить их корабли.

Причиной, побудившей цинского императора Канси к «закрытию» страны, как уже было сказано ранее, стала папская булла, осуждавшая конфуцианские ритуалы. Пока китайцы, перешедшие в католицизм, могли наравне с Христом чтить Конфуция и собственных предков, все было хорошо и Канси оказывал христианам покровительство. В 1692 году он издал «Эдикт о терпимости», легализовавший распространение христианской религии на территории империи Цин.

Но после того, как папа Климент XI поставил китайцев перед выбором – или Христос, или Конфуций с предками, терпимости настал конец. Разумеется, в «прогрессивном» XIX веке от политики самоизоляции пора было отказываться, в первую очередь – ради собственной выгоды, но цинские правители продолжали держать двери своей империи закрытыми. Две войны, посредством которых Великобритания и Франция заставили Цин «открыть двери», убедили китайцев, а также корейцев и японцев в том, что от западных держав ничего хорошего ожидать не следует. Поэтому Ли Хаын проводил самоизоляционистскую политику. С точки зрения чосонского общества он действовал абсолютно правильно. Кроме того, для центральной власти было крайне выгодным обратить зреющее в народе недовольство против христиан и вообще иностранцев.

Впрочем, давайте по порядку. Итак, в начале 1864 года на чосонский престол взошел последний чосонский ван и первый корейский император Ли Мёнбок, известный под своим храмовым именем Коджон. Регентом при ване, которому шел двенадцатый год, стал его отец Ли Хаын, получивший титул Хынсон-тэвонгуна [174] . В корейской историографии его чаще всего называют «Тэвонгуном», поскольку другого прижизненного обладателя титула тэвонгуна в Корее не было, все остальные принимали этот титул посмертно.

Ли Хаын был тем, кого подданные надеялись увидеть в ване Чхольчоне. Он не бедствовал, подобно Чхольчону, но и богатой его семью назвать было нельзя. Происхождение и образованность обеспечили Ли Хаыну должность в Ведомстве церемоний, относившуюся к третьему рангу, но не дававшую никакой реальной власти. Он занимался составлением генеалогических списков и совершенствовал церемониальные ритуалы. В принципе, подобные должности, высокие, но не дающие влияния, получали все представители дома Ли, служащие государству.

В начале своего правления Тэвонгуну приходилось считаться с андонскими Кимами и пхунъянскими Чо, но постепенно он сместил с должностей многих представителей обоих кланов, оставив лишь тех, с кем у него были хорошие отношения, то есть тех, кто был готов «играть по его правилам». Собственно, кадровая политика Тэвонгуна была продолжением политики ванов Ёнджо и Чонджо, стоявшими над борьбой группировок, но на сей раз она проводилась более решительно, и ни у Кимов, ни у Чо, не осталось надежд на восстановление былого влияния (точнее, у них не осталось возможностей для этого). Раздавая должности, Тэвонгун руководствовался только двумя качествами – полезностью и личной преданностью. Поэтому в аппарат попадали и те, кто не сдавал государственные экзамены, а среди высокопоставленных военных встречались и бывшие «лихие молодцы». Все это породило слухи о том, что в свое время Тэвонгун и сам был не прочь поживиться чужим добром.

В борьбе с коррупцией и злоупотреблением властью Тэвонгун достиг значительных успехов не только благодаря последовательности своих действий. Он передал крестьянским общинам управление зерновыми ссудами, теперь чиновники не могли навязывать крестьянам ссуды и устанавливать грабительские проценты, а ведь именно зерновые ссуды служили основным способом закабаления крестьян.

Еще одним важным нововведением стало взимание с янбанов подворного налога, пришедшего на смену подушному взиманию «полотна» на военные расходы. Прежде для молодого человека было выгоднее приобрести за взятку янбанский статус, чем на протяжении нескольких десятилетий платить подушный налог, теперь же эту лазейку закрыли, причем без формального ущемления прав знати. Налогом облагались не янбаны, а их ноби. Истинно же говорят, что мудрый правитель устраняет причины вместо того, чтобы бороться с последствиями.