Чтение онлайн

Аббаси никогда не правил со своего королевского ложа, оно оставалось сугубо приватным. Публичная роль спальни и правление из постели были исключительно европейским явлением. Сегодня ни один монарх не издает указов из своей спальни. Колыбели наследных принцев и принцесс также находятся вне поля зрения публики. Кровати редко занимают видное место в истории наших дней, а если и занимают, то лишь в качестве фона, а не в качестве репрезентации Богом данной власти. На протяжении всей Второй мировой войны Уинстон Черчилль управлял Великобританией из своей постели, что выглядело смесью эксцентричности и щегольства, иногда приводящей к неловкости и даже беспорядку. Выдающийся британский военачальник, фельдмаршал лорд Алан Брук, часто бывал в спальнях Черчилля и жаловался в своем дневнике на трудности общения с премьер-министром. Очередная встреча произошла 27 января 1942 года: «Эта беседа была типичной, как и многие будущие встречи такого рода. Сцена в спальне повторялась из раза в раз вплоть до мелочей, и мне бы очень хотелось, чтобы какой-нибудь художник запечатлел ее на холсте. Красно-золотой халат сам по себе стоил того, чтобы его увидеть, ведь только Уинстону могло прийти в голову его надеть! Он выглядел, скорее, как какой-то китайский мандарин! Редкие волоски на его лысине обычно были взъерошены. Во рту – большая сигара. Кровать была завалена бумагами и депешами. Иногда поднос с остатками завтрака все еще стоял на передвижном столике. Колокольчик то и дело звенел, вызывая секретарш, машинисток, стенографисток или его верного камердинера Сойерса».

История умалчивает о том, проводил ли Черчилль встречи, находясь в постели намеренно, чтобы вывести из равновесия важных чиновников. Он определенно был на это способен. В любом случае больший контраст с утренними и вечерними ритуалами Людовика XIV трудно себе представить {148} .

И вот, ознакомившись со всей эволюцией кровати, мы хронологически подошли к нашей собственной постели. Если вы похожи на большинство западных людей, ваша кровать будет спрятана от посторонних глаз в вашей спальне, как правило на верхнем этаже или в глубине дома. Порог вашей спальни, окутанной представлениями о приватности, сексуальности, сне, скорее всего, переступали единицы, и только избранным случалось видеть вашу кровать. Когда молодая британская художница Трейси Эмин в конце 1990-х годов представила публике свою неубранную кровать (см. фронтиспис), это вызвало возмущение. Критик Джонатан Джонс в 2008 году язвительно поинтересовался, есть ли у этой художницы что-то еще – помимо желания демонстрировать миру свою глубокую психологическую травму. Тем не менее, когда в 1616 году Шекспир по завещанию оставил своей жене, с которой прожил в браке 34 года, лишь «вторую из лучших кроватей», в этом не было пренебрежения, а был, скорее, нежный жест, ведь это было супружеское ложе, которое они когда-то делили. В его время лучшая кровать обычно стояла в главном помещении дома, чтобы гости могли ею любоваться – и оценивать ваше благополучие (в том случае, если у вас их две). Каким же образом менялись наши представления о кровати, полностью переместившие ее в зону приватного?

Когда в 2013 году пионер интернета Винтон Грей Серф из Google предположил, что приватность – сравнительно недавнее изобретение, порожденная современным обществом аномалия, на него обрушилась ожесточенная критика {149} . Исторически, однако, он был совершенно прав. То, что мы называем приватностью, с ее идеями о неприкосновенности частной жизни, о ее отделенности от общественной сферы, существует всего около 150 лет, хотя имеет гораздо более древние корни. Интересно, что и спальни в современном смысле появились также лишь несколько столетий назад. До промышленной революции неприкосновенность частной жизни не была приоритетом ни в одном человеческом обществе. По сравнению с деньгами, престижем, безопасностью и удобством возможность уединения значила ничтожно мало.

В доисторические времена насущные потребности в тепле и защите практически исключали уединение. Люди лежали близко друг к другу и к очагу. По всей вероятности, дети видели, как их родители занимались сексом. В классическом отчете британского антрополога Бронислава Малиновского о сексуальной жизни обитателей Тробрианских островов в 1929 году отмечалось, что взрослые не принимают никаких специальных мер, чтобы оградить детей от зрелища своей половой жизни {150} . Они просто делали им замечание, если те смотрели в упор, и требовали прикрыть головы циновкой. С другой стороны, секс в традиционных аграрных обществах и среди охотников-собирателей часто происходил вне спальных мест, там, где не было зрителей и, возможно, было больше свободы действий. Так или иначе, для людей, живших в суровых климатических условиях или в окружении опасных хищников, отсутствие уединения было невысокой платой за выживание. Среди коренных народов Арктики искать уединения вне жилища считалось очень опасным, даже глупым.

Никто не знает, где и когда идея приватности начала обретать привычные для нас вес и форму. Возможно, ее возникновение связано с увеличением имущественного разрыва между правителями, знатью и всеми остальными. Древние египетские фараоны и видные сановники спали на приподнятых кроватях, в то время как все остальные укладывались на циновках или на земле. Древние афиняне были хороши в архитектурной геометрии и иногда проектировали дома так, чтобы обеспечить максимальное проникновение света при минимальной доступности для любопытных глаз. Даже римское слово privatus (от которого и произошло наше прилагательное «приватный») обычно употреблялось просто для обозначения гражданина без особого общественного статуса, а глагол privo означал «я лишаю, отнимаю», но также и «я освобождаю, выпускаю на волю».

Тогда, как и сегодня, понятие приватности воспринималось противоречиво. Некоторые ученые мужи, как Сократ, не одобряли людей, сторонившихся общества во имя уединения. Говорят, что об этой форме одиночества он заметил: «Такому человеку по праву никогда не снискать ни заслуженной чести, ни должности», ни даже справедливости. Гораздо менее эгалитарные римляне охотно демонстрировали свое богатство – будь то роскошные сельские виллы, замысловатые рыбные пруды или городские дома. Резиденции богатых людей часто были фактически музеями для любопытных. Плиний Старший в 77 году писал о судьбе богачей, что «[великое богатство] …не позволяет ничему быть скрытым, ничему быть спрятанным; [открывает] …их спальни, их интимные убежища …и выставляет на обсуждение все их великие секреты» {151} . На самом деле во многих больших римских домах не было определенных комнат для сна, а были переносные кровати, которые можно было перемещать из одной свободной комнаты в другую.

Римляне ничего не скрывали в своих общественных банях, а примыкающие к ним отхожие места были пространствами совместного пользования, где люди сидели бок о бок, и археологи лишь изредка находят намеки на какие-либо перегородки. Чтобы справить нужду, римляне садились на скамьи с проделанными в них округлыми отверстиями, а затем вытирались тряпками или общими губками на палках, поддерживая при этом непринужденную беседу. Эти туалеты были довольно обычным местом для общения и встреч. При всей демонстративной роскоши, в которой купались привилегированные сословия, большинство римских горожан жили в переполненных, часто построенных на скорую руку помещениях, где об уединении и речи быть не могло – и мало кого это волновало. Секс с проститутками был (для мужчин) не секретом, а открытым источником удовольствия. Взглянем на граффити в Помпеях: «Бани, вино и секс развращают наши тела, но только бани, вино и секс делают жизнь чем-то стоящим» {152} . Конфиденциальность не была приоритетом и в остальном мире. Китайские каны, покрытые циновками отапливаемые каменные платформы, которые появились еще в 5000 году до н. э., были отнюдь не частными спальнями, а местами, где спали, ели и общались несколько человек. К 1000 году до н. э. люди потихоньку стали перебираться с пола на кровати. Искусно украшенные резьбой и позолотой спальни богачей – скорее витрина для демонстрации обстановки, нежели убежище, – становились помещениями, где можно было и спать, и принимать гостей. В некоторых имелись места для хранения одежды.

Однако была одна сфера человеческой жизни, где, возможно, всегда превалировали тайна и замкнутость, – религия. Как археологи, мы видим стремление создавать изолированные пространства почти в каждой религиозной системе: от структуры йеменских храмов железного века с их трехчастным членением пространства и святилищами, всегда скрытыми в глубине, до тайных обрядов мумификации у египетских жрецов и великого пещерного искусства ледникового периода, погребенного в самых недоступных недрах под землей. Вместе с тайной приходит власть и иллюзия божественного вмешательства. Христианство было одним из самых мощных катализаторов развития западной версии приватности. Затворничество – в подражание эпохальным сорока дням, проведенным Иисусом в пустыне, – оказалось одним из центральных принципов христианской идеи. Видя во всем приметы бренности и греховности этого мира, где зло рассеяно повсюду, самые благочестивые удалялись от общества людей и даже от монашеских общин, чтобы размышлять о Боге и человеческом существовании вдали от мирской суеты. Христианский монах IV века святой Антоний Египетский заметил, что «как рыбе необходимо пребывать в воде, так и мы должны спешить в свою келью, дабы, задержавшись в миру, не забыть о внутреннем бдении». Пост и аскеза входили в моду. В самой экстремальной форме их практиковали египетские отшельники, жившие в отдаленных пещерах посреди пустыни. Другой апологет аскетизма, современник святого Антония Иоанн Кассиан, описывал свою суровую диету, состоящую из сухарей, капель масла и лишь порой овощей или мелкой рыбы. По оценкам одного современного исследователя, эта диета давала около 930 килокалорий в день. «Чем больше истощается тело, – писал Кассиан, – тем больше растет душа». Если бы отцы-пустынники строго следовали своей диете на грани голода, то достигли бы «полного просветления» примерно через шесть месяцев. Их одиночество было не поисками уединения как такового, а формой искупления страданий Христа на кресте. Как мы уже говорили, ни в латыни, ни в языках Средневековья мы не находим слова, обозначающего приватность. Существовало, однако, privatio в значении «лишение» {153} . И кстати, королева Елизавета I, похоже, очень дорожила своим личным пространством (англ. privy, а это слово происходит от старофранцузского prive – «приятное и укромное место»). Скорее, понятие приватности приобрело современные оттенки значения в эпоху Возрождения, с тех пор как постановление IV Латеранского собора, Вселенского собора 1215 года, сделало исповедь обязательной для всех. С этой точки зрения признание своих грехов есть проявление внутренней нравственности, прийти к их осознанию можно путем рефлексии, а раскрыть – только во время тайной исповеди. Чтение поощрялось, особенно после того, как появление печатного станка произвело революцию в обучении, сделав его более доступным. Возможность персонального выбора текстов для чтения способствовала индивидуализации во всей Европе. Религиозные группы, например голландские «братья общей жизни», публиковали популярные религиозные тексты, пропагандирующие преданность Христу. Их учение призывало художников, поэтов и богословов отказаться от мирских соблазнов и обратить свои сердца к Богу. Картезианские монахи имели отдельные кельи и соблюдали обет молчания, поощрявший благочестивые размышления. Нравственная регуляция постепенно становилась для человека вопросом персональной ответственности, все более приватной и одинокой работой.

Еще в XVI веке обычной формой жилища были дома с одним большим пространством, которые отапливались очагом с центральной каминной трубой из кирпича: это позволяло людям согреваться и поддерживать тепло внутри помещения. Один из таких домов был построен в Ньюпорте (штат Род-Айленд) в 1732 году. Он принадлежал дяде нашего редактора, Билла Фрухта, который вспоминал, что в доме было семь комнат на двух этажах, каждая со своим камином, соединенным с центральной каминной трубой – она-то и была сердцевиной дома. У обеспеченных людей могли быть отдельные комнаты в доме или даже отдельные дома, но удобнее и теплее было в том случае, если все хозяйство, включая слуг, располагалось в одном помещении. Возможности уединения по-прежнему были минимальны. Вспомним показания слуги итальянского маркиза Альбергати Капачелли, который служил своему господину одиннадцать лет. Когда в 1751 году жена его господина обратилась в суд и потребовала расторжения брака на основании половой несостоятельности мужа, слуга как свидетель заявил, что «три или четыре раза видел, как упомянутый маркиз вставал с постели с превосходной эрекцией мужского полового органа» {154} .

Кровать в эпоху Капачелли была местом, где можно было отдохнуть и почитать – но почти наверняка в той или иной компании. Как мы любим собираться за одним столом, так раньше любили собираться в одной кровати, и гости могли провести ночь в постели с хозяином или всей его семьей. Любая постель, как и королевское ложе, была местом вполне общественным. Односпальные кровати впервые стали широко использоваться в больницах, но и там пациенты долгое время спали в одной кровати далеко не по одному, в особенности дети, которые лежали в страшной тесноте, независимо от состояния их здоровья. В этих условиях заразные болезни распространялись как лесной пожар.

Ценности ограниченного семейного круга и стремление к приватности впервые начали приобретать популярность в конце XVIII века. Мужские сборища к тому времени переместились за пределы дома – в клубы и кофейни, таверны и винные лавки, в то время как (респектабельные) женщины оставались в тени. Комбинация целого ряда мощных факторов превращала дом в убежище и место для восстановления сил в стремительно меняющемся, все более напряженном мире. Этому способствовало и усиление евангельского христианства с его верой в способность семьи благотворно влиять на всех ее членов и на общество в целом. Дом христианина становился микрокосмом любви и великодушия в ответ на все более суровый и безжалостный мир, связанный с рабочим местом. Мужчины возвращались домой в поисках гармоничной среды, любви и покоя. Эта идея настолько окрепла, что, отделившись от своих христианских корней, вскоре стала и светской нормой.