Чтение онлайн

Мэдисон представил остальную часть своей внутренней программы как естественно вытекающую из его заботы о сильной обороне. Тариф не только обеспечивал доходы, напоминал он Конгрессу, но и мог защитить от иностранной конкуренции те отрасли промышленности, которые «необходимы для государственной обороны». Такой защитный тариф, делая Соединенные Штаты независимыми от иностранных рынков или поставщиков, поможет избежать коммерческих проблем, подобных тем, что привели к войне 1812 года. А как же тогда принцип laissez-faire? «Какой бы мудрой ни была теория, оставляющая на усмотрение и интерес отдельных лиц применение их промышленности и ресурсов, в этом, как и в других случаях, есть исключения из общего правила». Здравый смысл должен смягчать применение любой теории.

Самой амбициозной частью обращения Мэдисона была его просьба «создать по всей нашей стране дороги и каналы, которые могут быть лучше всего осуществлены под управлением государства». Очевидные выгоды от улучшения транспорта — экономические и военные; но, смело добавил он, будут и «политические» выгоды: «скрепление различных частей нашей расширенной конфедерации». Строгое толкование Конституции, на котором настаивала партия Мэдисона, не должно стоять на пути прогресса. «Любой недостаток конституционной власти, который может быть обнаружен, может быть восполнен» путем внесения поправок. Мэдисон играл на патриотическом и оптимистическом послевоенном настроении, которое он ощущал в обществе. Что может быть лучше для проявления этой уверенности в себе, чем последовательная программа развития национальной экономики?

В американском законодательном процессе президент предлагает, а Конгресс решает. Тогда, как и сейчас, треть сенаторов и все члены Палаты представителей избирались заново для каждого двухгодичного Конгресса. Выборы в Четырнадцатый Конгресс проходили в разное время осенью и зимой 1814–15 годов, поскольку не было единой для всей страны даты; тогда, в соответствии с затянувшимся действием Конституции до принятия Двадцатой поправки, члены ждали первого понедельника декабря 1815 года, чтобы провести свою первую сессию. [185] Четырнадцатый Конгресс отражал выбор, сделанный избирателями в самые мрачные дни войны, и его члены, соответственно, склонялись к сильному правительству. Они также составили один из самых талантливых конгрессов в истории. Энергичный, популярный и дальновидный Генри Клей из Кентукки вернулся на пост спикера. Председателем Комитета Палаты представителей по национальной валюте стал блестящий и патриотичный молодой житель Южной Каролины Джон К. Кэлхун. Клей и Кэлхун тесно сотрудничали; они питались в одном пансионе, и в ту эпоху, когда конгрессмены редко привозили свои семьи в Вашингтон, эти отношения имели большое значение. [186] Среди других способных националистов были Джон Форсайт из Джорджии, Генри Сент-Джордж Такер из Вирджинии и соратник Кэлхуна по Южной Каролине Уильям Лоундес. Дэниел Уэбстер возглавлял небольшое меньшинство федералистов. Старые республиканцы из штатов, значительно уменьшившиеся в численности и влиянии, были представлены в Сенате Натаниэлем Мейконом из Северной Каролины, а в Палате представителей — эксцентричным Джоном Рэндольфом из округа Роанок, штат Вирджиния. Как обычно в тот период, Палата проявила больше лидерства, чем Сенат, члены которого выбирались законодательными собраниями штатов, а не путем прямых всенародных выборов. [187]

Националистическая программа Мэдисона поставила федералистов в неловкое положение: они не могли последовательно противостоять ей. [188] Наиболее резкая критика этой программы исходила от Старых республиканцев, которых иногда называли «квидами» из-за их самопровозглашенной роли tertium quid (третьего элемента или третьей силы) наряду с федералистами и административными республиканцами. Эти старые республиканцы утверждали, что защищают исконные принципы своей партии от коррумпированных нововведений; они смотрели на национализм администрации Мэдисона с глубоким подозрением. Лидер партии, Джон Рэндольф, некогда преданный Джефферсон, затем противник войны, стал суровым критиком администрации, которая, по его мнению, предала свои принципы. Наследник аристократической семьи из Вирджинии, Рэндольф выглядел самодовольно живописно, посещая Палату представителей с седлом для верховой езды в руках, в сопровождении своих охотничьих собак и камердинера-раба. (Соответственно, он назвал свою вирджинскую плантацию Bizarre.) Его хрупкое тело и высокий голос вызывали подозрения в половой импотенции. [189] Однако в политическом плане Рэндольф был далеко не импотентом; его острый ум и острый язык делали его силой, с которой нужно было считаться. Рэндольф обладал даром метких фраз (он изобрел термин «ястреб войны»), и его изречения в адрес республиканского нового национализма были весьма болезненны. Мэдисоновская программа поощряла финансовые спекуляции и была «смертельна для добродетели республиканцев», предупреждал он. [190]

Рэндольф выступал от имени почтенной традиции, которая основывала республиканизм на честном труде тех, кто занимается сельским хозяйством, и противопоставляла его хищности и роскоши придворного капитализма. [191] Программа Мэдисона потребовала бы денег, а с 1790-х годов Республиканская партия выступала против налогов и государственного долга. Но Рэндольф ошибался, видя в программе Мэдисона просто предательство принципов. На самом деле, некоторые её аспекты были законно республиканскими и отличались от программы федералистов Александра Гамильтона, которую он отстаивал в 1790-х годах. Гамильтон предполагал, что государственный долг должен быть постоянным и служить средством заручиться поддержкой класса кредиторов, поддерживающих федеральное правительство. Для Мэдисона долг представлял собой временное средство для финансирования проектов национальной обороны и экономической инфраструктуры. Программа Гамильтона основывалась на тарифе для получения доходов и американском согласии с британским морским господством. Программа Мэдисона основывалась на тарифах для защиты отечественного производства и появилась после войны, продемонстрировавшей нежелание Америки подчиняться диктату британских торговых и военно-морских интересов. [192]

Джефферсон сам пришёл к новой, мэдисоновской версии республиканизма, по крайней мере в том, что касается защитного тарифа. В начале 1816 г, он заявил, что обстоятельства изменились за тридцать лет, прошедших с тех пор, как он выразил надежду, что Америка навсегда останется аграрной аркадией. «Теперь мы должны поставить производителя рядом с земледельцем», — заявил он. [193] И когда дело дошло до содействия развитию транспорта — «внутренних улучшений», на языке того времени, — республиканские националисты пошли дальше, чем предполагал Гамильтон. Если его взгляды были атлантистскими, то их — континентальными. Внутренние улучшения понравились аграриям, желающим сбыть свой урожай. Мэдисоновцы могли сослаться на прецеденты федеральной помощи внутренним улучшениям в действиях Джефферсона и его секретаря казначейства Альберта Галлатина. [194] Джон Рэндольф выразил свою горечь по поводу того, что он считал отступничеством Джефферсона от добродетели Старой Республики, назвав Джефферсона «Святым Томасом из Кентингбери». Ссылаясь на святилище святого Томаса Бекета в Кентербери, Рэндольф с сарказмом добавил, что «у самого Бекета никогда не было больше паломников, чем у святого из Монтичелло». [195]

Откликаясь на Мэдисоновскую платформу и собственное руководство, Четырнадцатый конгресс добился одного из самых достойных законодательных результатов в американской истории. Члены конгресса ассигновали большую часть средств, рекомендованных президентом для создания оборонного ведомства. Знаковый тариф, принятый ими 27 апреля 1816 года, был откровенно протекционистским по своим характеристикам. В свободный список попали только те товары, которые не могли быть произведены в Соединенных Штатах. Те (немногие) товары, которые могли быть произведены в Соединенных Штатах в количестве, достаточном для удовлетворения национального рынка, пользовались абсолютной защитой запретительно высоких пошлин. Те товары, которые могли быть произведены внутри страны, но в недостаточном количестве для удовлетворения спроса, облагались скромным тарифом, достаточным для выживания отечественных производителей, обычно около 25 процентов. Защита появилась слишком быстро, поскольку с возвращением мира британские производители уже начали выбрасывать продукцию на американский рынок по ценам ниже себестоимости, надеясь вытеснить американских производителей из бизнеса. Оптимистично настроенные разработчики тарифов решили, что по прошествии трех лет младенческая промышленность страны должна нуждаться в меньшей защите и тарифы не должны быть выше 20 процентов. Это решение заложило основу для будущих тарифных дебатов. [196]

Самая красноречивая речь в поддержку тарифов прозвучала из уст Джона К. Кэлхуна 4 апреля. Кэлхун выступал за поощрение производства на том основании, что диверсифицированная экономика сделает нацию более самодостаточной, менее зависимой от внешних рынков и менее уязвимой во время войны. Диверсификация экономики приведет к экономической взаимозависимости и «мощно скрепит» Союз. Джон Рэндольф выступил против, указав на то, что защитный тариф фактически является налогом на потребителей. «На кого распространяются ваши пошлины?» — требовал он. Бремя этих налогов на «предметы первой необходимости» ляжет на два класса: «на бедняков и на рабовладельцев». [197] Рэндольф, как обычно, докопался до сути вопроса. В данном случае его риторика оказалась напрасной, и тариф прошел Палату 88 против 54, но Рэндольф сыграл роль Кассандры для новых националистов. В будущем политический союз бедняков с рабовладельцами ещё не раз разрушит надежды сторонников тарифной защиты.

В том же месяце Конгресс принял закон о создании Второго банка Соединенных Штатов, ставший результатом сотрудничества между министром финансов Александром Далласом и Кэлхуном, возглавлявшим соответствующий комитет Палаты представителей. Банк был учрежден на двадцать лет с капиталом в 35 миллионов долларов, из которых 7 миллионов должно было предоставить федеральное правительство; взамен администрация получала право выбрать пять из двадцати пяти членов совета директоров. (Для сравнения, капитализация банка Гамильтона составляла всего 10 миллионов долларов). Делегации Конгресса Юга и Запада поддержали предложенный банк даже сильнее, чем делегации Северо-Востока, отчасти потому, что это была мера Республиканской партии, отчасти потому, что их сельскохозяйственные избиратели рассчитывали на новый банк в качестве кредитной организации. [198] Почти никто не обсуждал вопрос о конституционности национального банка — вопрос, который так ожесточенно разделял Гамильтона и Джефферсона поколением ранее. Мэдисон в своём послании указал, что считает конституционный вопрос решенным прецедентом Первого банка, и почти все в Конгрессе согласились с таким решением вопроса. «Похоже, я единственный человек, — жаловался стареющий квидист Натаниэль Мейкон, — который до сих пор не может найти оснований для создания банка в конституции США». [199]

Подписав устав Второго банка 10 апреля 1816 года, он с радостью назначил пять республиканцев директорами правительства.

Конгресс также начал решать транспортные проблемы страны, выделив 100 000 долларов на строительство участка Национальной дороги через Уилинг, штат Вирджиния (ныне Западная Вирджиния). Дорога представляла собой амбициозный план, пересекающий Аппалачский барьер и призванный связать Балтимор в Чесапике с Сент-Луисом у слияния Миссисипи и Миссури. Этот проект нравился республиканским националистам, таким как спикер Генри Клей. Мэдисон не стал возражать против конституции и подписал законопроект. [200] Расширение Национальной дороги способствовало продвижению белых поселений на запад, вызванному поражением конфедерации Текумсеха. В Территории Индиана число поселенцев увеличилось с 24 520 в 1810 году до 63 897 в 1815 году, согласно специально проведенной переписи населения, что привело к требованию создания штата Индиана. Соответственно, 19 апреля 1816 года Мэдисон подписал закон, позволяющий Индиане разработать конституцию штата.

К сожалению, продуктивный Четырнадцатый конгресс испортил себе отношения с избирателями, переборщив. Более двух третей его членов потерпели поражение на перевыборах или решили больше не баллотироваться. Так называемый законопроект о повышении зарплаты вызвал массовое народное осуждение. Конгресс проголосовал за повышение своей зарплаты — с шести долларов в день во время сессии до пятнадцатисот долларов в год. Не будучи необоснованной, новая годовая зарплата была меньше, чем получали двадцать восемь федеральных государственных служащих. Президент получал щедрую зарплату в двадцать пять тысяч долларов, из которых ему приходилось оплачивать содержание Белого дома (умножьте эти цифры на 100, чтобы получить нечто похожее на современные эквиваленты). [201] Учитывая националистическую программу, было вполне логично укрепить национальный законодательный орган, сделав работу в нём более привлекательной для талантов. [202] Однако избиратели не захотели этого делать: Их гнев обрушился как на федералистов, так и на республиканцев. В итоге из 81 депутата, проголосовавшего за законопроект, только 15 были переизбраны. Даже те, кто голосовал против, были наказаны поражением на том основании, что им не следовало принимать деньги. [203] Это был печальный конец для одного из самых талантливых американских конгрессов, и он помог увековечить модель низкой оплаты, высокой текучести кадров и слишком частой неэффективности конгресса.