Чтение онлайн

Простые методы ведения сельского хозяйства ограничивали количество людей, которых могла прокормить земля. В результате взрывной рост населения привел к миграции вглубь страны. С точки зрения Соединенных Штатов как государства, это движение на запад принесло экспансию и рост могущества. Но с точки зрения отдельных людей миграция на запад не всегда была успешной. Она вполне могла отражать разочарование на Востоке, самым ярким примером чего стали неурожаи 1816 года. Часто причиной переселения становилось истощение почвы. Житель Вирджинии жаловался в 1818 году: «Наши леса исчезли, и на смену им, как правило, приходят истощенные поля и овражистые холмы». [88] Крупный землевладелец мог позволить некоторым полям лежать под паром, пока они не восстановят плодородие; мелкий землевладелец не мог. Для него переезд на запад означал возрождение надежды. При переезде семьи обычно оставались в тех же широтах, чтобы сохранить привычные методы ведения хозяйства и использовать свои семенные культуры. Но иногда фермерские семьи терпели неудачу и переезжали снова и снова, повторяя цикл надежды и отчаяния. Переезд был сопряжен с риском. В первые несколько лет на новом месте уровень жизни семьи, скорее всего, упадет. Если только они просто не «поселятся» на земле, которая им не принадлежала, семье, вполне возможно, придётся занимать деньги, чтобы заплатить за новую землю. Люди, не обладающие необходимыми амбициями или доступом к кредитам, могли стать фермерами-арендаторами или, если они не состояли в браке, искать наемную работу. [89]

К сожалению, хотя фермерские семьи переезжали на запад в надежде на лучшую жизнь, в первые годы миграция часто уводила их все дальше от доступа к рынкам, к менее выгодным формам ведения сельского хозяйства и к конфликтам с коренными народами. На самом деле, оказавшись на границе, белые поселенцы не всегда вели образ жизни, разительно отличающийся от образа жизни их соседей-индейцев; и те, и другие смешивали сельское хозяйство с охотой. На старом Юго-Западе и белые, и индейцы выращивали много скота, который продавали за шкуры и сало, более практичные для транспортировки на дальние расстояния, чем неохлажденная говядина. При этом оба народа слишком часто злоупотребляли алкоголем. В общем, в сельскохозяйственной экономике 1815 года не было необходимой тенденции к экономическому развитию или диверсификации. Вместо этого движение на запад привело к сохранению разрозненного населения, использующего относительно примитивные методы ведения сельского хозяйства. [90]

Соединенные Штаты в 1815 году во многом напоминали современные экономически развивающиеся страны: высокая рождаемость, быстрый рост населения, большая часть людей занята в сельском хозяйстве, а избыток сельского населения мигрирует в поисках средств к существованию. Плохое транспортное сообщение означало, что многие фермы в глубинке работали лишь на уровне чуть выше прожиточного минимума. Как обычно в таких странах, связь была медленной, инфекционные заболевания были широко распространены, а конфликты между этнорелигиозными общинами иногда перерастали в жестокие. В Новой Англии бесплатное государственное образование было скорее исключением, чем правилом. Как и развивающиеся страны в целом, Соединенные Штаты нуждались в импорте промышленных товаров и оплачивали его за счет основных сельскохозяйственных продуктов и экспорта сырья, такого как древесина, смола и мех. В течение следующих трех десятилетий Соединенные Штаты столкнулись со многими проблемами, характерными для развивающихся стран: как привлечь и мобилизовать инвестиционный капитал; как обеспечить муниципальные услуги (полиция, водоснабжение, пожарная охрана, здравоохранение) для внезапно растущих городов; как создать и финансировать систему народного образования, способную обеспечить массовую грамотность; как совместить индустриализацию с достойными условиями труда и продолжительностью рабочего дня; как разрешить споры между коренными народами и белыми поселенцами, намеревающимися их экспроприировать. Осуществление надежд семейных фермеров Америки и преобразование их слаборазвитой страны ожидали прихода торговли, транспорта и связи. С ними повседневная жизнь значительно улучшится как для тех фермеров, которые смогут поставлять больше продукции на рынок, так и для растущего числа горожан, покупающих эту продукцию. Однако для очень бедных и порабощенных людей мало что изменилось бы.

У Аарона Фуллера из Массачусетса были причины беспокоиться о будущем. Он ещё не утвердился в фермерстве (или какой-либо другой карьере), а его жена только что умерла, оставив его с четырьмя маленькими детьми. В сентябре 1818 года Фуллер написал рассказ о «Жизни, которую я хотел бы». Он надеялся когда-нибудь стать владельцем «меркантильного бизнеса», достаточно большого, чтобы «нанять двух верных клерков». Он также надеялся обрабатывать «около пятидесяти акров хорошей земли» не только из экономических соображений, но и потому, что сельское хозяйство «имеет величайшее значение для всей человеческой семьи — оно поддерживает жизнь и здоровье». Фуллер надеялся, что его бизнес и ферма позволят ему не влезать в долги, но при этом не принесут такого большого дохода, чтобы он забыл об «экономии» или стал «ленивым и нерадивым». Его представление о счастье зависело, как он понял, от того, чтобы найти подходящую жену — «партнершу», «ласковую», «благоразумную» и хорошо готовящую. Мечта Аарона Фуллера сбылась. Через два года он женился снова, на Фанни Негус, которая хорошо заботилась о его четверых детях и родила ему ещё семерых за двадцать пять лет совместной жизни. Вдвоем они управляли пекарней, трактиром и фермой в долине реки Коннектикут, где продавали домашний скот, клюкву, кукурузу и молочные продукты. Историк Кэтрин Келли приводит их партнерство в качестве примера «компанейского брака», одновременно эмоционально насыщенного и экономически продуктивного. [91]

Мечта Аарона Фуллера была типичной американской мечтой его поколения, хотя сбылась она не для всех. Семейная ферма давала ключ к «добродетельной» жизни — слово, которое тогда использовалось для обозначения здоровой, продуктивной, общественной независимости. Независимость в этом смысле заключалась не в буквальном экономическом самообеспечении, а в самостоятельной занятости, ведении собственного хозяйства и владении недвижимостью на правах собственности, свободной от ипотечных долгов. В том, что Аарон Фуллер связывал аграрную добродетель с мелким коммерческим предпринимательством, не было ничего необычного. Когда Алексис де Токвиль приехал из Франции в 1831 году, он заметил, что «почти все фермеры Соединенных Штатов совмещают торговлю с сельским хозяйством; большинство из них превращают сельское хозяйство в торговлю». Ещё в 1790 году джефферсонец Альберт Галлатин, проницательный экономический обозреватель, заметил: «Вряд ли вы найдёте фермера, который в той или иной степени не является торговцем». [92] Фермерство, безусловно, имеет свой коммерческий аспект. Если фермеру удавалось продать хороший урожай и получить взамен «вексель» торговца, он мог расплатиться с ним, и у него оставалось достаточно средств, чтобы вложить их в одно из недавно изобретенных сельскохозяйственных орудий, например, в стальной плуг. Спрос, создаваемый преуспевающими фермерами, способствовал развитию новых отраслей промышленности Новой Англии. [93] И все же, как следует из рукописи Аарона Фуллера, многие семейные фермеры стремились не к богатству, а к компетентности.

Синтез сельского хозяйства и коммерции, которым занимались Аарон и Фанни Фуллер, имел глубокие культурные и экономические последствия в США начала XIX века. То, как они и другие преуспели в реализации своего видения хорошей жизни, укрепило их целеустремленность и повысило достоинство их труда и бережливости. Наличие таких возможностей в относительно широком масштабе способствовало развитию индивидуальной автономии даже внутри семьи, ослабляя патриархальные традиции и побуждая сыновей и дочерей к самостоятельной жизни. Подобно европейским сторонникам свободного предпринимательства начала века, американцы поколения Фуллерсов рассматривали свою экономическую карьеру как моральное и политическое заявление в защиту свободы. Несмотря на продолжающееся исключение женщин из «публичной сферы» политики, жены претендовали на благодарность содружества, ведь разве они не были «республиканскими матерями», ответственными за воспитание будущих граждан? [94] Не случайно слово «либерализм» стало иметь как экономическое, так и политическое значение — хотя наше поколение часто находит это двусмысленным. В Америке начала XIX века экономическое развитие в таких регионах, как юг Новой Англии, запад Нью-Йорка и Пенсильвании или Огайо, было связано с появлением движений за социальные реформы. [95]

Женщина, живущая в доме, часто была инициатором установления коммерческих контактов с миром за пределами местной общины, стремясь привнести удобства в деревенскую простоту своего жилища. У разносчиков, которые с годами появлялись все чаще, она могла купить часы для камина, вторую книгу к Библии и даже фарфоровые чашки. Странствующий ремесленник мог сделать мебель лучше, чем старания её мужа. Деньги на эти вещи она могла заработать сама, «выкладываясь» на работе. Поэтому, несмотря на упреки соседей в том, что она вводит неподобающую «роскошь», она инициировала демократизацию изысканности. Иногда её муж сопротивлялся. Известный странствующий проповедник Питер Картрайт вспоминал, как в 1820-х годах ему пришлось убеждать одного методистского мирянина потратить часть своих сбережений на обустройство своей примитивной хижины, чтобы «дать жене и дочерям шанс» на достойную жизнь. [96] Чаще всего муж сотрудничал в повышении уровня жизни семьи. В конце концов, если к нему можно обращаться «джентльмен», разве его дом не должен отражать благородство? Успешная семья йоменов с нетерпением ждала возможности разделить нижний этаж на две комнаты (одну из них смело называли «гостиной») и добавить полноценный верхний этаж, возможно, с дополнительными каминами и дымоходами. В теплом климате преуспевающая семья могла построить отдельное строение для приготовления пищи, чтобы не перегревать основной дом. Некоторые даже заказывали свои портреты у странствующих художников. [97]

Многие товары, которые лежали на прилавках магазинов и в руках торговцев, были привезены из-за границы: «сухие товары» (то есть текстиль из шерсти, льна и шелка), «мокрые товары» (вино, джин, бренди и ром), бытовая техника, столовые приборы, огнестрельное оружие, инструменты и метко названная китайская посуда. Помимо таких промышленных товаров, Соединенные Штаты также импортировали незавершенное железо, цитрусовые, кофе, чай и какао. Ещё до обретения независимости американские потребители играли важную роль в экономике Британской империи, которую называли «империей товаров». Колонисты использовали в политических целях те рычаги, которые это им давало. Прежде чем прибегнуть к оружию, они, как известно, совместно бойкотировали британский импорт в знак протеста против парламентского налогообложения. [98] Совсем недавно, когда администрация Джефферсона наложила эмбарго на всю зарубежную торговлю, последствия для американской экономики были очень серьёзными. Американцы расплачивались за импорт экспортом, включавшим пшеницу, табак, рис, пиломатериалы, «военно-морские запасы» (скипидар, смолу и высокие сосны для мачт кораблей), шкуры и кожу животных, а к 1815 году — хлопок. Действительно, все страны, граничащие с Атлантикой, уже давно были объединены сложной сетью торговых путей, которые, несмотря на усилия правительства метрополий, часто разрывали узы меркантильных систем соперничающих империй. С наступлением мира в атлантическом мире в 1815 году Британская и Французская империи значительно уменьшились, а Испанская и Португальская империи находились на последних стадиях распада. Международная торговля, как следствие, расширилась в ответ на возросшую свободу морей, а также расширились возможности для американских производителей сельскохозяйственной продукции найти рынки сбыта за рубежом.

Путешествовать по океану было проще, чем по суше, а океанская торговля была гораздо масштабнее. Люди регулярно пересекали Атлантику более трехсот лет назад; никто не пересекал североамериканский континент выше Мексики до канадской экспедиции сэра Александра Маккензи в 1793–94 годах; единственными американцами, которые сделали это в 1815 году, были ветераны экспедиции Льюиса и Кларка в 1805–6 годах. Обычный океанский переход из Нью-Йорка в Ливерпуль занимал три-четыре недели, но путешествие на запад, против преобладающих ветров и течений, занимало от пяти до восьми и даже больше. (Новости, которые могли бы предотвратить войну 1812 года, и новости, которые могли бы предотвратить битву при Новом Орлеане, были доставлены в западном направлении). Это время не улучшилось с середины XVIII века. [99]

Янки из Новой Англии стали одним из величайших мореплавателей мира; они уже обогнули мыс Горн и пересекли Тихий океан, чтобы открыть торговлю с Китаем. У них было много общего с голландцами — ещё одним мореплавателем, преимущественно кальвинистским народом, который сочетал сельское хозяйство с торговлей, исповедовал религиозную терпимость и не стеснялся покорять коренное население. Американцы, жившие в морских портах, зарабатывали на жизнь не только как торговые моряки, но и как рыбаки, китобои и судостроители. Североатлантическая треска в огромных количествах водилась у берегов Ньюфаундленда, Лабрадора, Новой Шотландии и Новой Англии. Рыбу можно было сохранить путем сушки и ещё дольше — путем засолки. Янки, не имевшие земли для ведения сельского хозяйства или свободного времени зимой, могли отправиться на рыболовецких судах. В колониальные времена треска стала одним из важных товаров американского экспорта — в Европу и Вест-Индию. Но после революции Лондон ограничил права американцев на ловлю рыбы у канадских берегов и на торговлю в британской Вест-Индии. Оба вопроса станут предметом дипломатических переговоров после 1815 года. Тем временем рыбаки-янки пытались расширить свой внутренний рынок. [100]

До 1815 года американцы смотрели в основном на восток, в сторону Атлантики и Европы. Битва за Новый Орлеан побудила их смотреть на запад, но не только на континент: Им все ещё нужно было часто оглядываться назад, на океан, который продолжал приносить им товары, людей и новые идеи. В течение следующих тридцати пяти лет и до конца века время и стоимость переходов через Атлантику неуклонно снижались, интегрируя товарные рынки даже на североамериканской границе, что стало ранним примером того, что в нашу эпоху называют «глобализацией». [101]