Чтение онлайн

Почти половина всех рабов жили на плантациях, где в их положении находилось не менее тридцати человек. В некотором смысле этим рабам повезло. У них было больше личного пространства, чем у изолированного порабощенного человека или семьи, которые могли рассчитывать на собственность белого мелкого фермера. У них было больше возможностей для социальной жизни и развития собственной самобытной культуры, музыки и сказок. У них было больше шансов найти партнера для брака на собственной плантации и таким образом избежать неудобств, связанных с наличием супруга, находящегося за много миль, с которым они могли видеться только по выходным. Хозяева крупных плантаций часто позволяли каждой рабской семье иметь собственный сад за жилыми помещениями, который мог занимать несколько акров. Такие рабы могли заниматься мелким комплексным сельским хозяйством, пополняя свой паек, торгуя продуктами с соседями и даже зарабатывая деньги на мелкие предметы роскоши. Все эти привилегии, конечно же, держались на страданиях хозяев. Но в своих стремлениях к минимальной личной безопасности, достоинству и ощутимому вознаграждению за тяжелый труд порабощенные американские семьи походили на другие американские семьи. [125]

Не то чтобы рабы были довольны вознаграждением, которое они получали в рабстве. Некоторые усердно трудились годами, чтобы купить себе свободу, хотя по закону хозяин мог взять их деньги и нарушить своё обещание. Рабы сопротивлялись своему рабству бесчисленными мелкими способами: они злословили, портили имущество, убегали и, в общем-то, не уступали в остроумии тому, кто над ними надзирал. Хозяева не питали иллюзий по поводу довольства чернокожих. Хозяева настаивали на «законах о пропуске» для рабов, уличенных в бродяжничестве, и на «рабских патрулях» для обеспечения соблюдения законов. (Белые мужчины были обязаны участвовать в этих патрулях, даже если у них самих не было рабов). Страх восстания преследовал белый Юг; иногда историкам трудно отличить реальные заговоры рабов от тех, которые белые выдумали. Этот страх оказал глубокое влияние на все споры о рабстве. Хотя американские хозяева владели рабами с целью получения прибыли, они даже не стали бы рассматривать возможность всеобщего освобождения в обмен на финансовую компенсацию, подобную той, которую рабовладельцы получили в британской Вест-Индии в 1833 году. Большинство белых южан, независимо от того, владели они рабами или нет, опасались, что эмансипация приведет к восстанию чернокожих. [126]

Хотя белые южане были едины в своей поддержке превосходства белой расы, они сильно различались и в других отношениях. Фермеры-старшины жили так же, как фермеры-старшины на Севере, даже если у преуспевающих фермеров семья рабов спала на полу в кухонном помещении. Безземельным белым жилось ещё хуже: они были оттеснены на обочину южной экономики, занимая слишком временные рабочие места, чтобы оправдать вложения в рабский труд. Из-за частых переездов им было трудно получить кредит, от которого зависело большинство форм экономического развития, и они могли прибегать к охоте, рыбалке или самовольному захвату общественных земель. Осознавая бедственное положение наемного труда на Юге, немногие свободные иммигранты предпочитали селиться там. Представители среднего класса в разбросанных по Югу городах (на Юге было мало городов) молились в тех же церквях, голосовали за тех же национальных политиков и состояли в большинстве тех же добровольных ассоциаций, что и их северяне. [127] Однако класс южных плантаторов представлял собой весьма своеобразную социальную группу. Большая часть романтической мифологии, окружавшей их (даже в те времена), была вымышленной. Вряд ли происходившие от аристократических европейских предков, крупные рабовладельцы были современными, а не средневековыми по своим чувствам. Зачастую будучи парвеню, они действовали в самом сердце глобальной рыночной экономики и управляли своими плантациями с таким же вниманием к эффективному зарабатыванию денег, какое северные купцы уделяли своим кораблям и мельницам. [128]

Как отмечает историк Джойс Эпплби, владельцы плантаций были «великими потребителями американской экономики», с их большими домами, пышным гостеприимством, скачками и полчищами домашней прислуги. [129] В своих печатных изданиях они читали о привлекательных трансатлантических понятиях «вежливости» и хорошего вкуса. Крупные плантаторы, самый богатый класс Америки, имели возможность приобретать то, что другие могли лишь осторожно пробовать. В стране аскетизма и бережливости они предпочитали экстравагантность, честь и утонченность. Подобно своему образцу Томасу Джефферсону, многие американские владельцы плантаций жили в достатке и умерли без гроша. Американцы XXI века могут в некотором смысле оглянуться на них как на своих предшественников, ведь мы, как и они, тратим даже больше, чем наши относительно высокие средние доходы, и все больше и больше погружаемся в долги перед внешними кредиторами (в их случае — северянами и европейцами).

Сильное чувство общих интересов позволило рабовладельцам-плантаторам стать самой политически влиятельной социальной группой в Соединенных Штатах. Они доминировали в правительствах южных штатов. Правило трех пятых, закрепленное в Конституции (пять рабов считаются за трех свободных), увеличило их представительство в Конгрессе и коллегии выборщиков. В 1815 году они занимали пост президента в течение двадцати двух из двадцати шести последних лет и будут занимать его все последующие тридцать четыре года, за исключением восьми. [130]

В 1815 году Вашингтон, округ Колумбия, представлял собой странную картину. Амбициозный проект первоначального градостроителя, Пьера Л’Энфана, был принят, но не реализован. Капитолий и Белый дом, монументальные по дизайну, выглядели неуместно в грязном окружении, их строительство (с использованием рабского труда) затянулось на годы после того, как британская армия сожгла их в 1814 году. У сообщества не было экономического обоснования, кроме правительства, но присутствие правительства в городе оставалось незначительным; в результате Вашингтон развивался медленно и бессистемно. На протяжении последующих десятилетий каждый посетитель города поражался несоответствию между его грандиозными амбициями и их ограниченной реализацией. Уже в 1842 году Чарльз Диккенс назвал его «городом величественных намерений». Лишь немногие правительственные чиновники жили в Вашингтоне круглый год: лето здесь, как известно, влажное и неприятное. В те месяцы, когда Конгресс собирался на сессии (зимой и весной), его члены жили вместе в пансионах, а затем бежали к своим семьям, которые оставались в своих округах. Округ Колумбия, как и Соединенные Штаты в целом, воплощал большие планы, но оставался по большей части пустым. Америка и её столица жили будущим. [131]

В 1815 году Америка все ещё была скорее потенциалом, чем реализацией. Западный мир смотрел на неё как на пример того, чего может достичь свобода, к добру или к худу, но эксперимент ещё не зашел слишком далеко. Экономика оставалась доиндустриальной, хотя взгляды людей были новаторскими и амбициозными. К 1848 году в стране произошли значительные изменения, которые зачастую никто не мог предсказать. В период с 1815 по 1848 год Соединенные Штаты достигли гигантской экспансии от Атлантики до Тихого океана, как в плане расширения своего суверенитета, так и в плане фактического перемещения людей по земле. Широкое участие американцев в мировой рыночной экономике уже давно превратило Атлантический океан в торговую магистраль; теперь инновации в области транспорта и коммуникаций позволили американцам пересечь и освоить огромный континент к западу от них. Имперские амбиции привели их к конфликту с людьми, которые уже жили на их пути, — коренными американцами и мексиканцами. Их амбиции также привели белых американцев к разногласиям друг с другом. Какая версия их общества должна была быть перенесена на запад: сельскохозяйственная, производящая основные продукты питания для экспорта в мир, часто с помощью рабского труда? Или смесь сельского хозяйства и торговли, типичная для предприятия Аарона и Фанни Фуллер, производящих продукцию для внутренних потребителей, некоторые из которых были городскими? Должна ли Америка расширяться в том виде, в каком она уже была, или это должна быть реформированная и улучшенная Америка, которая поднялась до континентального господства и морального лидерства?

В период между 1815 и 1848 годами появились две конкурирующие политические программы, отражавшие разные надежды. Некоторые американцы были в значительной степени удовлетворены своим обществом — рабством и всем остальным, особенно автономией, которую оно предоставляло многим отдельным белым мужчинам и их местным общинам. Они хотели, чтобы их привычная Америка распространилась на все пространство. Других американцев, однако, прельщала перспектива улучшения положения, чтобы провести экономическую диверсификацию и социальные реформы, даже рискуя при этом поступиться драгоценной личной и местной независимостью. Они представляли себе качественный, а не только количественный прогресс Америки. В конечном итоге выбор был не только экономическим, но и моральным, о чём напоминала своим соотечественникам высокая пророческая фигура Соджорнер Трут, проповедовавшая о грядущем суде как Иоанн Креститель последнего времени.

Почта из Нового Орлеана в Вашингтон, идущая по маршруту Натчез-Трейс, обычно доставлялась за три недели, но суровая зима 1814–15 гг. сделала это медленнее. Пока Вашингтон ждал «в ужасном напряжении», [132] известие о великой победе под Новым Орлеаном доставлялось самыми быстрыми всадниками целых четыре недели и прибыло в субботу, 4 февраля. Это вызвало безумное ликование; всю ту ночь округ Колумбия пылал свечами и факелами, как бы подражая в праздновании ужасу сожжения Белого дома и Капитолия вражескими захватчиками всего пятью месяцами ранее. Никогда ещё хорошие новости не были так остро необходимы и так трепетно ожидаемы. Согласно акту Конгресса и президентской прокламации, 12 января было объявлено днём национальной молитвы и поста; хотя люди не знали об этом, их молитвы уже были услышаны. [133] В понедельник, 6 февраля, президент Джеймс Мэдисон издал ещё одну прокламацию: На этот раз, после праздничных выходных, речь шла о полном помиловании пиратов Луизианы, которые откликнулись на призыв Джексона. (Увы, пираты оказались неисправимыми, и в течение года президенту пришлось снова вызывать против них флот). [134]

Сказать, что победа Джексона принесла Мэдисону огромное облегчение, было бы преуменьшением. Предыдущие шесть месяцев были, пожалуй, самыми тяжелыми из всех, которые когда-либо приходилось переживать президенту. В августе британцы высадили экспедиционные силы в Чесапикском заливе и двинулись на Вашингтон. Военный министр Джон Армстронг преуменьшал возможность такого вторжения и препятствовал подготовке к защите от него. Президент дал понять, что не доверяет секретарю, и урезал его полномочия, фактически не заменив его. Когда враг приблизился к столице по суше и воде, американская военная разведка была настолько неадекватной, а штабная работа настолько отсутствовала, что когда был сформирован разведывательный отряд, чтобы выяснить положение «красномундирников», государственный секретарь Джеймс Монро сел в седло и возглавил его. По политическим причинам оборона столицы была поручена бригадному генералу Уильяму Х. Уиндеру, офицеру, продемонстрировавшему свою некомпетентность. Уиндер и министр Армстронг ревновали друг друга и больше заботились о том, чтобы переложить вину за то, что шло не так, чем об исправлении ситуации. [135]

Ещё до того, как разведчики обнаружили врага, жители Вашингтона начали собирать вещи и бежать из города, опасаясь не только британской армии, но и упорных слухов о восстании рабов. На самом деле, хотя британцы во время Чесапикской кампании не призывали рабов к восстанию, они обещали свободу тем, кто встанет на их сторону (как они делали это и во время Революционной войны). Около трехсот беглых рабов надели форму королевских морских пехотинцев и, не имея практически никакой подготовки, проявили «необычайную стойкость и хорошее поведение» в бою против своих бывших угнетателей, докладывал британский командир. Многие другие беглецы помогали британцам в качестве шпионов, проводников и посыльных. Страх перед восстанием рабов заставил американцев отвлечь большое количество ополченцев от участия в боевых действиях для обеспечения внутренней безопасности. [136]