Чудо Рождественской ночи
Шрифт:
Рождество на дворе. Гулко несутся по воздуху мерные удары деревенского колокола, гудят они по всему селению, созывая люд крещеный на молитву.
Спешит Ваня, спотыкается… Вот уже он подле… вот уж и мать разглядела… Жарко припала к нему, еще жарче крестится и шепчет молитву…
Рассказы пошли… Подарки вынимает, деньги, потом и кровью заработанные. Трудно было. Малым показалось ему ловить треску да «зверя барышного», захотелось развернуться парню во всю мощь богатырскую, заработать на свадьбу, – собрал артель, оснастил суденышко и махнули за Шпицберген на кита!.. После лова богатого – повернули назад, да замешкались с ворванью. Чай, недельки с две уже прошло от Воздвиженья, как назад уже шли, и подарки на встречных торговых судах уже закупили… уж и Матку завидели!.. Как на грех, тут буря случилась, поломала, побила их, руль унесла. И погнало их снова на север, как ни бились они. Гнал их ветер неделю, другую, снова льды показались – горы целые, стал мороз пробирать. Затянуло кругом, и не видно конца этим льдам окаянным. А мороз все крепчает. Сплотил он горы ледяные, крепко сковал, проклятый, – кой-где только вода уцелела. Тут уж работа каторжная пошла, и казалось, конца ей не будет. Сначала думали-таки провести «Параню», уж больно рвался Ванюха, не хотел зимовать. Ну, бились, ломали ледяные глыбы, порохом рвали – работал парень за десятерых!.. Ведь экая сила!.. Кабы не он – давно бы все они побросали ломы да отдались на волю Божью… Смирились – больно затерло. Расположились на зимовку… Одного за другим хоронили промышленники, не щадил их мороз. Ну, да что Бога гневить! – выбились-таки, хоть и не все, а выбились!.. Слушает мать его, слезы текут.
А вот и Параня выглянула. Забилось сердце Ванюхи! Стоит она перед ним румяная, радостная, грудь волной подымается, глаза стыдливо потупила… Не забыл и ее парень… куда там забыть! – серьги из платка вынимает, настоящие, золотые.
Стоят они так, друг друга обнявши, – заснули точно… Прижалась она своей грудью высокой, девичьей к богатырской груди Ванюхи…
Туман выдвинулся беспросветный, будто ночь наступила. Уплывать стала Параня из рук его все дальше и дальше. Дух захватило Ванюхе, дыхание сперло… А Параня зовет его, руки протягивает. Все дальше и дальше плывет она, темней и темней все становится, почти и не видать ее… Хочет крикнуть Ванюха, клещи охватили горло его…
Рванулся и замер…
…
Влез белый медведь на борт, дернул ухом, носом повел и воровскими шагами стал подходить все ближе, смелей… Как увидал его Рыжик – яростно ощетинился, зарычал и вцепился в его мохнатую шубу. Отмахнул Мишка Рыжика, да куды! Не на такого напал! Борется крошка с гигантом: уходи, мол, не трожь!
Огляделся бродяга, подумал и дальше пополз. Эти что! – не уйдут, а ему бы свежинки! Все углы обошел – не видать! Сошел Мишка на лед, обнюхал костер, словно шар покатил от него все шибче и шибче.
Берегись, дядя Степан, берегись, Гришка-беглый, берегись, Митрич-потешник! Новые беды, новое горе, несдобровать вам, бедняки, голоден Мишка!
Потухло сияние, тихо кругом. Один лишь Рыжик, подняв свою мордочку, жалобно воет. И несется вой этот жалобный, скорбный, душу щемящий, – и пропадает вдали безответно.
В ночь на двадцать пятое декабря шла экспедиция частного американского общества, отправленная на розыски парохода «Жанетта», – под начальством капитана Гройса. Встретила она дядю Степана и Гришку, атакованных белым медведем. При первом же выстреле – медведь обратился в довольно храброе бегство. Расспросили дядю Степана и Гришку – как, что и откуда. Они рассказали все: и о смерти Ванюхи, и о том, что Рыжик при мертвом хозяине остался. Капитан уже отдал приказ о выступлении в путь, да в это время наш почтенный соотечественник, доктор Стружкин, торжественно объявил, что, как член русского общества покровительства животным, он не допустит гибели собачонки и спасет ее во что бы то ни стало…
– Мне нет дела до законов вашего общества, – воскликнул Гройс, – для меня важнее законы человечества, по которым я обязан спешить на розыски экипажа «Жанетты».
– Капитан, – сказал Стружкин, не возвышая голоса, – для меня законы Бога важнее законов человечества, а по законам Бога добро не подлежит измерению! Вперед!.. – И доктор свистнул на собак. Они подхватили санки и помчали его на север.
Каково же было удивление капитана и всех участников экспедиции, когда сани доктора привезли тело Ванюхи. Но еще большее удивление и радость со стороны дяди Степана, Гришки и пришедшего в себя Митрича вызвало сообщение доктора, обращенное к капитану и его команде. Кончая свой прочувствованный рассказ, причем оказалось, что Ванюха все еще жив и может поправиться, почтенный доктор сказал:
– Капитан Гройс! Господа американцы! Девятнадцать столетий тому назад Спаситель указал нам на основы истинного добра, а до сих пор мы еще склонны увлекаться и повторять, как Иуда: «Лучше бы сделала эта женщина, если бы продала масло за триста динариев и раздала их нищим». Капитан! В этом несчастном человеке сохранилась еще искра жизни, и ею он обязан только тому, что эта верная собачонка, не мудрствуя лукаво, отдалась не «законам человечества», а законам любви и самоотвержения. Где торжествует любовь – там торжествует и разум…
В то же мгновенье, как по волшебству, – все небо залило сплошным пожаром северного сияния…
А. Станиславский
Рождество в тайге
Дело было на Урале. Золотопромышленник Б—в позднею осенью заявил золотоносную площадь, но не успел еще принять отвода. Россыпь была довольно благонадежная, а Б—в, оберегая ее от скупщиков и вместе с тем подготовляя работу к будущему году, на зиму оставил в своей заявке четырех рабочих и десятника. Эти пять человек, оставленные в лесу, в тридцати верстах от ближайшего села и завода, жили в полном между собою согласии, в маленькой, едва видной под снегом землянке. Били шурфы, обозначающие будущий разрез, брали пробы и половину добытого золота сдавали хозяину, а другую – продавали в сторону и пропивали.
Дня за три до Рождества десятник ушел к хозяину, обещаясь вернуться не раньше Крещения. Ночью, после его ухода, разразилась сильнейшая вьюга, продолжавшаяся уже вторые сутки. Накануне Рождества рабочие ничего не делали, да и работать не было никакой возможности – на дворе света Божьего не было видно, буран продолжался с полною силою.
Все четверо, с мрачными лицами, лежали в землянке на нарах, изредка перекидываясь отрывистыми фразами. Трое из них представляли собою обыкновенный тип приисковых рабочих; четвертый, молодой парень лет восемнадцати, по своему внешнему виду совсем не подходил к своим товарищам. Это был Ванька Подкидыш – юноша, почти мальчик, с нежным, красивым, женоподобным личиком, с темно-голубыми глазами и прекрасными вьющимися белокурыми волосами.
После прохода большой партии арестантов, следующих в Сибирь, Ванька, приблизительно трех месяцев от роду, очутился в Б-ском заводе, у порога избы богатого местного крестьянина. На шее был у него маленький золотой крестик, а на груди, под рубашонкой из тонкого полотна, записка: «Крещеный, звать Иваном». «Видно, из благородных», – решили крестьяне, осматривая подкидыша.
В семье крестьянина, к избе которого он был подкинут, Ванька был совсем нежеланным гостем. И своих ребят было много – все мелюзга. Но делать нечего, оставили. Сунули в рот соску, положили в какую-то плетенку, и Ванька не умирал. Время шло. Ванька стал ползать, потом ходить, оспаривал кусочки у ребят и у собак и упорно продолжал жить. Не красна была эта жизнь! Никто Подкидыша не любил, никто не приласкал… Четырнадцати лет от роду он был уже возчиком на прииске, а восемнадцати попал в настоящие рабочие и был не лучше, но и не хуже других золотарей; а накануне Рождества 188… года лежал с тремя товарищами на нарах в засыпанной снегом землянке.
Было около восьми часов утра.
– Экая погода, – заметил уныло один из рабочих, – Матрена не придет.
– И Устинья тоже не придет, – добавил другой.
– Какой леший к нам попадет в такой буран. Без водки на праздник останемся, – заключил Петр. Все замолчали на несколько минут.
– За водкой я бы сходил, – отозвался вдруг Ванька Подкидыш. – Пшеничка (золото) ведь у нас есть.
– Штучки на две найдется (два золотника). Да ты как дойдешь в эту погоду?
– Ничего – дорогу знаю. В заводе погреюсь, немного отдохну и к утру буду обратно.
– Ишь ты какой. К Насте захотелось! А не надуешь – вернешься?
– Разве я вас когда-либо надувал? Сказал, к утру приду, так и приду.
Предложение Ваньки оживило всю компанию. Все уже сидели на нарах и медленно развязывали углы платков, где в узелках завязана была пшеничка. Золота оказалось у всех золотника два, а то и побольше. Высыпали в одну бумажку, Ванька завязал ее в угол своего платка и начал собираться в дорогу. Надел рваный полушубок, сверх его азям[150] и туго подпоясался кушаком.