Чтение онлайн

– Бери мои пимы, в броднях[151] ноги ознобишь, – сказал Петр.

– Возьми и мой полушубок, твой-то худой, – прибавил другой рабочий.

– Пимы возьму, а полушубка не надо – тяжело будет идти, на ходу и в своем погреюсь. А водки сколько брать?

– Неси четверть.

– Чего четверть – на праздник не хватит, погода, может, стихнет, и бабы придут, тащи полведра. Да свечек пятачных захвати в церкви. Завтра надо Богу помолиться.

– Ладно… до свидки, ребята.

– Ступай с Богом. Только смотри, Ванька, не заколей!

Ванька только рукою махнул и скрылся за низкою дверью землянки. Оставшиеся его товарищи опять легли на нарах и долго молчали.

По бездорожью и глубокому снегу пришлось идти верст пять, но Ванька действительно знал дорогу и безошибочно держался известного направления. Выбравшись на проезжую дорогу, он быстро зашагал вперед. К четырем часам он был уже в Б-ском заводе, продал золото, купил полуведерный бочонок водки, на двадцать копеек восковых свечей и, повидавшись с Настей, развратной девчонкой, работающей на заводе на разборке руды, несмотря на ее просьбы, не захотел остаться до утра и часов в десять вечера отправился обратно на заявку.

Ночь была лунная, но буран не стихал, и мороз был крепче, чем утром. По дороге никто за весь день не проехал, и местами снегу навалило столько, что приходилось брести по колено. Бочонок, привязанный у Ваньки на спине, на взятом у Насти кушаке, весил около тридцати фунтов и сильно затруднял ходьбу. Один пим у Ваньки прорвался; в другой он набрал в сугробе снегу – ноги начали мерзнуть, но Ванька не унывал и к рассвету подошел к месту, где нужно было свернуть в тайгу, на бездорожье. Тут он почувствовал, что ему холодно, вынул шпунт[152] из бочонка и выпил глоток водки. В желудке стало как будто теплее; но руки и ноги ныли от холода. Ванька шел еще версты две, но чувствовал, что сильно устал. Шутка ли пройти в такую погоду около шестидесяти верст в неполные сутки?

«Выпью еще капельку и отдохну немного», – подумал Ванька. Разгреб снег под кедром, сел, выпил и задумался. Руки и ноги перестали ныть. «Видно, отходят», – подумал Ванька, но в темноте он не видел, что кисти рук уже побелели и с ногами делается то же самое.

«Вот, ребята меня ждут не дождутся, – подумал Ванька, – ничего, дойду скоро – немного осталось. Ах, спать хочется – вздремнуть бы маленько. Приду в землянку, зажжем свечки, помолимся Богу, а там выпьем, будем песни петь – весело будет. Ах, как спать хочется – устал…»

Через несколько минут Ванька дремал, низко склонив красивую белокурую головку. Ему совсем тепло стало. Прошло еще несколько минут, и Ванька спал уже крепко-крепко… А буран продолжал свою песню над глухою тайгою. Рабочие водки не дождались…

На второй день Рождества буран стих. Матрена и Устинья пробирались к землянке и увидали чуть-чуть торчавшую из-под снега Ванькину шапку. Под кедром Ванька спал вечным сном. Бабы разгребли снег и увидели, что Ванька уже не проснется. Возле него лежал едва початый бочонок с водкою, из-за пазухи торчали четыре восковые свечки. Бабы взяли и то и другое, перекрестились и с грустною вестью добрели до землянки. Делать было нечего, пришлось заявить в волость…

Ванька просидел еще несколько дней под кедром, потом его отвезли в холодильник и наконец уложили в могилу. Одна Настя немного поплакала по Ваньке, да и ее скоро утешил другой. Так прошло Рождество на заявке Б—ва…

Н.С. Лесков

Под Рождество обидели

На этом месте я хотел рассказать вам, читатели, не о том, о чем будет беседа. Я хотел говорить на Рождество про один из общественных грехов, который мы долгие веки делаем сообща всем миром и воздержаться от него не хотим. Но вдруг подвернулся неожиданный случай, что одного моего знакомого – человека, которого знает множество людей в Петербурге, – под праздник обидели, а он так странно и необыкновенно отнесся к этой обиде, что это заслуживает внимание вдумчивого человека. Я про это и буду рассказывать, а вы прослушайте, потому что это такое дело, которое каждого может касаться, а меж тем оно не всеми сходно понимается.

Есть у меня давний и хороший приятель. Он занимается одним со мною делом. Настоящее его имя я называть вам не стану, потому что это ему неудобно, а для вас, как его ни зовут, – это все равно: дело в том, каков он человек, как его обидели и как он отнесся к обидчикам и обиде.

Человек, про которого я говорю, не богатый и не бедный, одинок, холост и хотя мог бы держать для себя двух прислуг, но не держит ни одной. И это делалось так не по скупости, а он стеснялся – какого нрава или характера поступит к нему служащий человек да и что этому человеку делать при одиноком? Исскучается слуга от нечего делать и начнет придираться и ссориться, и выйдет от него не угодье, а только одни досаждения. А сам приятель мой нрава спокойного и уступчивого, пошутить не прочь, а от спора и ссор удаляется.

Для своего удобства он устроился так, что нанял себе небольшую квартирку в надворном флигеле, в большом и знатном доме на набережной, и прожил много лет благополучно. Хозяйства он никакого дома не держит, а необходимые послуги ему делал дворник. Когда же нужно уйти со двора, приятель запрет квартирную дверь, возьмет ключ в карман и уходит.

Квартирка небольшая, однако в три комнатки и помещается во втором этаже – посреди жилья, и лестница как раз против дворницкой. Такое расположение, что, кажется, совсем нечего опасаться, и, как я говорю, много лет прошло совершенно благополучно, а вдруг теперь под Рождество случилась большая обида.

Здесь, однако, я возьму на минуточку в сторону и скажу, что мы с этим приятелем видимся почти всякий день, и на днях говорили о том, что случилось раз в нашем родном городе. А случилось там такая вещь, что один наш тамошний купец ни за что не согласился быть судьею над ворами и вот что об этом рассказывают.

Давно в этом городе жили-были три вора. Город наш издавна своим воровством славится и в пословицах поминается. И задумали эти воры обокрасть кладовую в богатом купеческом доме. А кладовая была каменная, и окон внизу в ней не было, а было только одно очень маленькое оконце вверху, под самою крышею. До этого оконца никак нельзя было долезть без лестницы, да если и долезешь, то нельзя было в него просунуться, потому что никак взрослому человеку в крохотное окно не протиснуться.

А воры как наметили этого купца обокрасть, так уж от своей затеи не отстают, потому что тут им было из-за чего потрудиться: в кладовой было множество всякого добра – и летней одежды, и меховых шапок, и шуб, и подушек пуховых, и холста, и сукон – всего набито от потолка до самого до полу… Как смелому вору такое дело бросить?

Вот воры и придумали смелую штуку.

Один вор, бессемейный, говорит другому, семейному: – Я хорошее средство придумал: у тебя есть сынишка пяти годов – он еще маленький, тельцем мягок, – он в это оконце может протиснуться. Если мы его с собой возьмем – мы с ним можем все это дело обдействовать. Уведи ты мальчишку от матери и приведи с собою под самое Рождество – скажи, что пойдешь помолиться к заутрене, да и пойдем все вместе действовать. А как придем, то один из нас станет внизу, а другой влезет этому на плечи, и третий этому второму на плечи станет и такой столб сделаем, что без лестницы до окна достанем, а твоего мальчонку опояшем крепко веревкою и дадим ему скрытный фонарь с огнем да и спустим его через окно в середину кладовой. Пусть он там оглядится и распояшется, и пусть отбирает все самое лучшее и в петлю на веревку завязывает, а мы станем таскать, да все и повытаскаем, а потом опять дитя само подпояшется – мы и его назад вытащим и поделим все на три доли в половиною – нам двоим поровну, а тебе с младенцем против нас полторы доли, и от нас ему сладких закусочек – пускай отрок радуется и к ремеслу заохотится.

Отец-то вор – хорош, видно, был – не отказался от этого, а согласился; и как пришел вечер сочельника, он и говорит жене:

– Я ноне пообещался сходить в монастырь ко всенощной – там благолепное пение, – собери со мной паренька. Я его с собой возьму – пусть хорошее пение послушает.

Жена согласилася и отпустила парня с отцом. А тогда все три вора в монастырь не пошли, а сошлись в кабаке за московской заставою и начали пить водку и пиво умеренно; а дитя положили в уголке на полу, чтобы немножечко выспалось; а как ночь загустела и целовальник стал на засов кабак запирать – они все встали и ушли, а ребенка с собой повели, да все, что затевали, то все и сделали. И вышло это у них сначала так ловко, что лучше не надо требовать: мальчонка оказался такой смышленый и ловкий, что вдруг в кладовой осмотрелся и быстро цепляет им в петлю самые подходящие вещи, а они все вытаскивают, и наконец столько всякого добра натаскали, что видят, им втроем уж больше и унесть нельзя. Значит, и воровать больше не для чего.