Чтение онлайн

Она попыталась свистеть, дуя у самого горлышка бутылки. Звук получился печальным, неловким, слабым. Потянувшись рукой к занавеси, отгораживающей часть её небольшой комнатки, Мэйбл с силой и злобой дёрнула на себя, материя волнами слетела на пол.

— Продолжу хвастать, — буркнула она, делая знак приблизить лампу, — не после бутылок, а продолжая тот наш разговор. На скалах, помнишь?

— Да, собирали лишайник.

— О, твой дурацкий лишайник, именно. Посвети и вглядись, что видишь?

За сорванной ширмой оказалась мастерская алхимика, в чём-то похожая на его собственную. Перегонный куб, медные и стеклянные реторты, странный котелок с массивной крышкой, завинченной на несколько винтов, большая горелка на зеркальном блюде, разномастные колбы, склянки и баночки.

— Аккуратный уголок. — Тепло отметил он. — И ведь при всём богатстве — пахнет вином и пряностями. А у меня вся мельница провоняла полынью и скипидаром.

— Да, я аккуратна. А ведь чего тут только не готовила. Видишь ларец, тот, с инкрустацией горного хрусталя. Там котята. Да-да, не кривись. Котята, двухдневные птенцы и лягушки.

— Сушишь, зловещая ведьма? Или собираешь каждое утро?

— Не глупи, иссушив — убиваешь всю мякотку. Морожу, разумеется. — Мэйбл пригляделась внимательнее, весело сощурилась. — Не знает! Смотрите на него. Целый колдун не знает заклятия перманентного хлада. — Она захлопала в ладоши. Смеясь и кашляя, основательно хлебнула из бутылки. — Я бы научила. Показала бы тебе. Но, боюсь, поздновато. Да и не хочется. А тогда, на скалах, я сказала не всё, да и показала — ощутимо меньше, чем хотелось. Теперь же, смотри и слушай.

Она рванула платье, корсет. Шнуровка не поддалась, но швы с хрустом разошлись, обнажая небольшую высокую грудь, маленькие тёмные соски. Эйден натужно хмыкнул, от неожиданности и смешного ему самому стеснения, подпер голову рукой, и постарался взирать на демонстрируемое с некоторой долей иронии. Мэйбл чуть сдвинула руку, открывая нечто более неожиданное. Символ, похожий на затейливый трилистник, чуть ниже груди, там, где сходятся рёбра. Трёх дюймов в поперечнике, он был заметно рельефным, неровно-бугристым, вероятнее всего — выжженным. Клеймо. Глубокий, застарелый ожог. Она погладила его, потёрла, будто успокаивая. Потом стянула порванную одежду вниз. На рёбрах и ниже, по всему животу, рассыпались язвы, рубцы, потёртости, напоминающие ссадины, под которыми почти проступали кости. Виднелись и следы швов, и, неопределимые в неверном свете лампы, крохотные свищи, вроде бы сочащиеся жидкостью.

— Колдуны Верхнего Дахаба зовутся шепчущими. — Начала она тихо, оглядывая себя, легко касаясь повреждённой кожи. — Именно одному из таких, злобному желчному старикашке, меня и посулили, пообещали отдать, как придёт возраст. Я не отдалась, и даже попыталась отнять кое-что у него. Зубами надорвала то, чем сморчок вздумал меня потчевать. Вспоминаю и немало горжусь собой, ведь у нас, в Дахабе, немногие девушки смели перечить воле отца, решению семьи, желаниям мужа. Будь я из смердов, простолюдинов, меня бы, пожалуй, забили палками, а может, если б сжалились, бросили в ущелье. Но так совпало, что и рода я была не самого низкого, и того старикана, в сущности — мага посредственного и непримечательного, любили не слишком, и жизнь мне, в итоге, сохранили. Колдуну велели меня прогнать. Я же знала, что сама добыла себе свободу, буквально — вырвала зубами. Но перед тем как отпустить… как изгнать меня, мой глубоко раненый несостоявшийся владетель нашептал мне о жизни, что мне будет суждено влачить, о тяготах, что выпадут, и заслужено, на мою долю. Ярко алое пятно клейма, покачивающееся передо мной, шипение и вонь палимой кожи, глаза, зажмуренные от страха и распахнутые от боли… Всё это я помню лишь чередой образов, картинок, будто бы видимых со стороны, и давно не трогающих меня слишком сильно. Но шёпот проклятия, слова, зовущие и предваряющие все грядущие муки, вот их мне не забыть. — Мэйбл посмотрела в сторону, шевеля губами. — Дословно не перевести, бирнийский, как бы им ни владеть, суетлив и поверхностен… Во тлене голодной похоти, не смея увянуть, сохните… Да, так похоже. С тех пор я сохну, Эйден, видишь? — Она двумя пальцами оттянула кожу, и отпустила, след от щипка рядом с пупком остался заметен, морщинист и сух. — Но увянуть не могу. Ты думал, что меня хранит от магии артефакт, нет, это проклятие, оно не хранит, но запрещает обратить вспять тот шёпот. Я перепробовала такое, о чем и не слышали в Верхнем Дахабе, чего не видел ты. Оно жрёт меня много лет, но никак не поглотит полностью. И другим не даст поглотить. Слово шепчущего, подобно кованой клети, хранит и неволит одновременно. Пытавшиеся заполучить то, чего не получил старик-горец, поражаются его проклятием хлеще меня, быстрее, глубже, с жадностью не многолетнего тлена, но скоротечного гниения… Дерзнув коснуться…

Она говорила склонив голову, глядя перед собой, жестикулируя маленькими, изящными руками со злобой и резкостью, будто мяла, рвала, выкручивала плоть неназванных обидчиков. Эйден скоро перестал слушать. Сильно было чувство пресыщенности, повторяемости. Обиженных судьбой женщин он повидал изрядно, пьяных — и того больше. Эта, правда, спьяну выражалась всё более витиевато, высокопарно, как в героической саге или священных текстах, так что до поры интересно было пронаблюдать. Про клетки, неволю и рок он слушал ещё вчера, от истекавшей кровью Беры. Возможно, друг у друга риторики и набрались, что немного коробило, смазывало живость повествования. Проклятия с заклятиями и прочими магами были довольно интересны, но скорее в исследовательском, профессиональном ключе. А вот про «поражение проклятием пытавшихся», что-то про скоротечное гниение и касания…

— Прости, — вдруг прервал он, успокаивающим жестом останавливая, но не касаясь, — говоришь, проклятие не статично? Изменчиво?

— Живо. — Протянула Мэйбл с придыханием, она перепила, переволновалась и перевозбудилась одновременно. — Словно… словно пламя, переходящее по ветвям, пожирающее тех, кого лизнуло. Голодные языки…

Эйден был практикующим, всамделишным магом, ведь владел же он рядом особых техник, неподвластных даже и Аспену. И он наверняка знал, что очень и очень многого не знает о возможностях и способностях «коллег по цеху», их творениях и деяниях. А ещё он был медиком, лекарем, знахарем.

— То есть, оно способно распространяться, как, — он повращал пальцами в воздухе, подбирая слова, — как зараза? Болезнь?

Мэйбл шумно выдохнула, пренебрежительно протестуя. Подалась ближе, тряся у него перед лицом весьма привлекательной грудью и довольно отвратными язвами. Она гладила символы клейма, показывая их так и эдак, будто бы от того становилось яснее.

— Смотри же, зашоренный коновал, на настоящую магию. Её следы! Его шёпот навсегда здесь. — Распалившаяся девушка потянулась за шкатулкой, инкрустированной кристаллами хрусталя. Распахнула с лёгким хлопком, извлекая нечто в шерсти и инее. — А-а? Видел? — Замороженный новорождённый котёнок, а это был он, пахнул паром так бурно и резко, словно ковш воды плеснули на раскалённые камни в парной. Изморозь на стоячей шёрстке исчезла раньше, чем труп животного коснулся бугристого шрама. — Вот он, тот заслон, что ты и сам обнаружил тогда, на скалах. Но это не защита. Тюрьма, и саван. Через него не проходит ничто, способное облегчить страдание чахнущей плоти. Довольно такого свидетельства? Проклятие суть магическое, поражающее несчастных по законам и правилам нам неведомым…

Алхимик в который раз отчаянно жалел, что рядом не было артефактика. Аспен, с его татуированной башкой, его принизывающим взглядом, быть может, и разглядел бы суть, возможности и причины всего этого. Да и немного его трезвого цинизма не помешало бы. А Мэйбл всё говорила, жаловалась, клялась и грозилась. Обессилив от выпитого и переживаний, она сидела на полу, полураздетая, со слезами на глазах, повторяя по кругу старое, изредка дополняя подробностями. Перечисляла, зачем-то, своих знатных любовников в Маньяри, высмеивала пузо и похоть Касимира…. Оставив наконец ярость, она и сама осталась почти пуста. Смотрела снизу-вверх своими грустными чёрными глазами, расширенными зрачками немного походя на кота. Тёрлась о его руку мягкой щекой, всегда горячей, а сейчас и влажной от слёз. Он утешал, как умел, молча, проникаясь наступившей теперь тишиной, и снова вспоминая, почему так спешил сюда утром.

— Я что-то слышал. Там, снаружи.

— Какая разница? Останься со мной. — Она коснулась губами его руки. Как-то трогательно и мило, прося и извиняясь одновременно. — Давай, как эти, как Касимир и госпожа Дзилано. Посидим ещё. Обнимемся и забудемся.

Эйден не заметил, как Мэйбл юркнула к нему на колени. Лизнула губы, как делала только она. Неуловимо, с привычной сноровкой миновав пояс, маленькая изящная ручка крепко обхватила член.

— Подожди, — он сгрузил её с себя, устроил на кровати и сел назад, — сейчас не время… обниматься. Я точно тебе говорю, что-то там…

Мэйбл взглянуло грустно, совершенно по-детски шмыгнула носом. И бросилась вперёд, с неожиданной силой и скоростью, змеиным выпадом метя в грудь. Эйден едва успел подскочить, даже не полностью поднялся, одной рукой опираясь на тумбу, другой неосознанно сбивая вниз стремящуюся к нему опасность.

— Даже так? — Недоверчиво проговорил он, глядя на рукоять стилета, по самую гарду вошедшего в ляжку. — Так бы и убила?

Клинок был длинным, гранёным, узким, как шило. Легко пробил мясо насквозь и натянул штанину с другой стороны. Горячая кровь уже напитала ткань, добралась до голенища сапога. Мэйбл снова дёрнулась, пытаясь дотянуться до оружия. Получив хороший удар кулаком, сверху вниз, точно в переносицу, повалилась назад, хватаясь за лицо и тоже заливаясь красным.