Чтение онлайн

— Что ж, пойдём тогда. Негоже тут… так. Не по-людски.

Эйден хотел было нести её на руках, перед собой, но понял, что не осилит. Чувствуя за собой некоторую вину, снова вскинул тело на плечо, будто мешок зерна, и побрёл вниз по склону, опираясь на трофейную стальную трость, с заткнутым за пояс трофейным клинком. Другой бы, скорее всего, потерял голову от боли, утратил последние силы, и завалился у обочины, дожидаясь своей судьбы и утра. Но Эйден и раньше хорошо переносил боль, и, пожалуй, ещё лучше умел шагать. Так он думал сам о себе, подбадривая, отвлекая, отирая иногда лицо о её платье, волнуемое ветром. И снова считал шаги.

Сил хватило тысячи на три, точнее было не сказать. Последние пару минут он шлёпал по руслу ручья, набрав в сапоги воды и заворожённо глядя в трепещущий, полный живых бликов поток. Корявые ивы, в жидкой темноте ночи казавшиеся лохматыми великанами, тихо шептали у самого уха, едва касаясь плетями ветвей. Пройдя место, где они росли особенно густо, Эйден вышел к старой ольхе, выделявшейся здесь ростом и статью. Прямо у ольхи было подходящее место, невысокий каменистый яр, крутой бережок по пояс, поднимавшийся над широким мелким руслом. Здесь можно было сработать хорошую могилку. Сухо, но у красивого ручья, повыше, но в приятном тенёчке. Он зажёг припасённую свечу пальцами, представил, как должно выглядеть это место днём, под солнцем. Уж наверняка не хуже, чем сейчас. И стал копать. Клинком и тростью вороша каменистую почву, обивая и обрушивая вниз края ямы, выгребая осыпавшееся руками, точно барсук лапами, Эйден припоминал, сколько уже могил ему пришлось вырыть на своём недолгом веку. В хвоистой глине Колючих холмов, в пыльных рощицах под Кумруном, в жирном чернозёме вырубленных лесов, у самой границы Мидуэя. И ту, первую, при Окдлоу, после одноимённой битвы. Под того здоровяка-мечника пришлось немало копать в длину, но земля там была мягкая, влажная. В сущности — грязь. Там он не дал подбросить в его яму пару других бедолаг. Почему-то решил, что это было бы неуважением, даже кощунством. Тот мужик, честный и щедрый, ведь не пожалел меча, заслужил право лежать в своей собственной могиле, пусть и неподалёку от сотен прочих.

— Эта, пожалуй, будет сотой. — Обратился он к Мэйбл. Та, конечно, молчала. — Сотня могил, или где-то около того. Вот столько мне довелось копать. Но эта, поверь мне, хороша. Даже лучше, чем у сержанта Флемминга, а уж для него мы с ребятами расстарались.

Эйден болтал всё больше. Забрасывая землёй непривычно бледное теперь лицо — он уже вовсе не замолкал. Трясло от страха, от злости и даже от прорывающегося временами хохота. Снова накинув жилетку, снятую во время работы, Эйден почувствовал холод в боку. Вытащил из кармана тугие плоские комочки, покрытые шершавым инеем. Три лягушки, что он взял из шкатулки в комнате Мэйбл, всё ещё были глубоко проморожены, тверды, как стекло, и холодны так, что немели пальцы. Удивительно. Он прихватил одну поудобнее и зашвырнул вдоль ручья, хохоча визгливо и неприятно. Окаменевшая лягушка прыгала по воде «лягушечкой».

Местный лесок не был похож на вековой бор Эссефа, не больше, чем местные же звонкие горные речушки на полноводную, мощную и угрюмую Севенну. Идти, даже ночью, было бы не трудно. Да ещё при яркой луне, да посуху… Он месяцами бродил в несравнимо более суровых землях, и выходил, где хотел, и всегда держал направление. Но сейчас спотыкался. Редкие жухлые стебли одичавшей ржи путали ноги. Естественный, живой рельеф редколесья сменило старое поле. Эйден постоял, осмотрелся. Да, он всегда держал направление, вот только не всегда знал — куда.

Через борозды, плешиво поросшие сорняком, оступаясь на старых, неразбитых земляных комьях, он шёл прямо, не сворачивая и не выбирая дороги. Впереди показались ряды деревьев. Неровные, увечные, странно угловатые, они вдруг напомнили ему колонны солдат. Ветром с садов потянуло гарью, несвежим, но огромным пепелищем. Владения фаима Лонго. То, что от них осталось, после дерзкого налёта сардийцев. Дальше, меж заброшенным садом и заросшим полем, виднелись обгоревшие остовы домов, амбаров. Недвижимые и немые, всеми оставленные, ненужные, будто севшие на мель корабли. Эйден пошёл туда, не подозревая зачем. Что-то тянуло, влекло, звало его.

Не доходя тридцати шагов до покосившихся чёрных столбов, державших ранее створки ворот, он приметил блеск. Прямо на дороге, у старой колеи, битой телегами, а теперь зарастающей бурьяном, стояла объёмная бутыль, заманчиво отражавшая луну плавными обводами стекла. Это было странно. Даже, некоторым образом, страшно. Что-то прошуршало в кустах, воробей или крыса, заставив Эйдена вздрогнуть и выругаться. Он подошёл ближе, решительно, как только мог, и как всегда делал, когда трусил по-настоящему. Напряжение последних часов измотало его, и чувствуя самый тёмный угол ночи — он шёл туда. На совершенно голом, лишённом всякой травинки пяточке земли, должно быть — старом кострище, лежало тело. Свернувшись в позе зародыша, вцепившись руками в древко алебарды, острие которой было глубоко погружено в грудь. То был Нейт. Эйден знал это, ещё толком не приглядевшись. Он поднял бутыль, тряхнув и взвешивая в руке, обошёл кругом, изучая позу и выбирая место, и уселся у другого конца древка. Отсюда было видно чуть прищуренные глаза бедолаги. Эйден хотел было их закрыть, но решил, что время ещё будет.

— За покой. — Хрипло предложил он, прикладываясь к горлышку, и погружаясь всё глубже в странности этой ночи. — Посижу с часок — и тебя схороню.

Прошлой ночью.

Они в ужасе метались по округе, ломились через кусты, петляли, точно зайцы, меняя направление всякий раз, как Он настигал кого-то поблизости. Густая душная тьма давила, окружала, тесня и сгоняя к центру, обратно к мельнице. Как пёс стадо овец, как волчья стая, Он не давал выжившим слишком далеко разбегаться. Нейт снова упал, растянулся на земле, споткнувшись о тело. Ползя на четвереньках, тихонько подвывая от ужаса, он нашарил руками оружие. Хорошая карская алебарда, совсем как его, там, на Валу. Кирасир, хоть и бездоспешный, оставался кирасиром, и Нейт, скалясь в темноту, выставил вперёд копейное острие. Но воодушевления загнанного в угол хватило лишь на мгновение. Он не знал где «перёд», то есть фронт, где враг, да и кем был этот враг, и куда вообще двигаться дальше. А потому просто попятился, и пятился долго, тихонько отступая в неизвестном направлении.

Через полчаса, ковыляя уже резвее, лицом вперёд, он таки добрёл до леса. Забиться поглубже казалось здравой идеей. Да и ноги, с окончания службы так и не окрепшие, тряслись и подкашивались, то и дело сводимые судорогами. Нейт набрёл на знакомую поляну с валунами и опёрся о ближайший руками, тяжело дыша и роняя тонкую нить слюны. Некоторые из камней боли большими, в человеческий рост, другие с собаку, они стояли и лежали здесь всегда, и Нейт с сёстрами, ещё в детстве, не раз проходил мимо или играл поблизости. Рядом, всего несколько сотен шагов на юг, бежал ручей, он думал передохнуть, посидеть, и потом пойти напиться свежей воды. Ветер качал редкие кроны, рябые быстрые тени листвы бегали по поляне, несущиеся по небу тучи то скрывали луну, макая лес в смолисто-чёрную тьму, то снова обнажали, высветляя по-особенному все возможные детали.

Он тяжело опустился на землю, опёршись о камень спиной, и горько зарыдал. В который уже раз, с тех пор, как вернулся домой. От мыслей о доме, о том, что его больше нет, и вовсе у него ничего нет, стало совсем плохо. Нейт бился затылком о валун, бормоча и ругаясь, вытирая грязными руками горячие слёзы. Ладони здорово щипало. Он где-то сильно порезал их, должно быть — когда падал, а падал он много. Так прошло немало времени. Когда Нейт снова выдохся и уж больше не мог реветь, он попытался внятно припомнить всё, что видел. Действительно, своими глазами, в свете факелов, а не среди безумной пляски теней и сумасшедших метаний. Выходило не так уж и много. Он вытащил из кармана сухарь в засаленной тряпице, развернул. Стал посасывать экономно, растягивая, чтобы хватило подольше. Неподалёку в траве зашуршало. Потом ещё. Нейт вспомнил, что здесь водились мыши. Особые карские мыши, называемые песчанками. Мелкие, чёрные, с крохотными передними и мощными задними лапами, он иногда ловил их в детстве. Не часто, ведь они были очень шустрыми, но когда удавалось — их всегда губило любопытство. Или жадность. Нейт куснул сухарь клыком, сплюнул в ладонь несколько крошек, раскинул веером в траву, зная, что эти-то наверняка найдут.

— Кто звал меня? — Голос, разнёсшийся вдруг над поляной, звучал оживлённо и глубоко, возбуждённо, почти радостно.

Нейт застыл, холодея, дёргая глазом. Сердце будто бы зашевелилось, заворочалось, стремясь выбраться из груди. По всему телу побежала болезненная дрожь. И, словно этого было мало, он случайно вдохнул крошки хлеба, подавился и отчаянно закашлялся. Он бы может и побежал, да не смог, затёкшие от сидения ноги подвели, и Нейт, не сумев встать полностью, так и рухнул вперёд.

Высокая грузная фигура появилась рядом, выплывая из тени крупного валуна. Это был громадный человек, настоящий гигант, со странными, неразличимыми в темноте наростами на голове, похожими на корону или рога. Стоя перед лежащим Нейтом он тоже замер, будто бы растерялся. Кашлянул, шумно втянул воздух ноздрями, упёр толстенные ручищи в бока.

— Чего орёшь? — А Нейт только сейчас понял, что тонко вскрикивает, когда перестаёт кашлять. — Хворый что ли? — Здоровяк потянулся было вперёд, возможно — похлопать по спине, но Нейт перепугался достаточно, чтобы выплюнуть наконец последние крошки и спешно отползти обратно к камням. — Ага… Интересно. Не звал, значит. Выходит, это редкостная случайность?

— Э-э-а…Ч-ч-то?

— Вот это. — Гигант раздосадованным жестом указал куда-то в сторону. Но было темно, тучи как раз съедали большую часть света.