Чтение онлайн

Светлый, бело-серый участок оказался мёртвыми, плотно жмущимися друг к другу овцами. Должно быть, скотинка не пережила применения редких магических техник и пала на месте, сбившись в кучу и не отбежав далеко. К счастью, учинённый накануне пожар, потрепавший ферму Гаронда, разогнал и распугал остававшихся у него животных, и теперь самых быстроногих из них нашли и вернули на место собаки. Разумные, благодарные звери…

Пять овец и коза, поредевшая отара, сиротливо жались к кустам барбариса. Два волкодава лежали где посуше, неподалёку, не выдавая слишком своего волнения, без суеты, выполняя возложенные на них обязанности, будто ничего такого и не случалось. Эйден кивнул им, сразу здороваясь и одобряя службу. Похоже, теперь это были его собаки. И его овцы.

Он ушёл в мельницу, пошатываясь и не сразу вписавшись в дверной прём. Напился воды, скинул мокрую одежду, осмотрел раны. Всё, кроме ноги, не внушало опасений. Бедро же, красное и распухшее, местами даже начинало чернеть. Алхимик, вспомнив ампутацию Иллура, расхохотался так, что с ближайших деревьев шуганулись дрозды. Нервишки откровенно пошаливали. Пролечив их привычно, спиртовой настойкой с хмелем и мятой, стал дышать свежее, глубоко и жадно. Разжёг очаг. Пробитый в стене дымоход тянул хорошо, огонь гудел ровно, быстро нагревая котелок с водой. В плане бытовом, житейском, всё было не так уж и плохо. Много удобнее, чем в пещере или под ёлкой, да ещё при зимних морозах. Ногу, правда, хотелось бы сохранить. Эйден махнул ещё стакан, концентрируясь на том, что этот стакан у него есть, долго сухим ему не стоять, да и пока давишь гной и шурудишь рану — не будет времени рассуждать о высоком и вспоминать лишнее. В раскрытую дверь задувал прохладный вечерний ветер, залетали редкие капли снова заплакавшего дождя. Он крикнул, подзывая собак. Те вышли в полосу света, но к крыльцу не приближались. Даже подобрав брошенные куски сыра, покружились рядом и пропали. Ушли ночевать под навес мастерской, прямо среди овец. Эйден так и не заметил чёрную мышь, сидящую напротив двери под лестницей, строго смотрящую в темноту.

Минула неделя. Уж пара дней, как отступила лихорадка, давно исчезли галлюцинации, даже слуховые, нога оставалась при нём и дни теперь бывали вполне сносными. Ночи же пугали по-прежнему. Яркие страшные сны возвращали туда, откуда он с таким трудом выбрался. Или всё ещё выбирался. Бои, осады, долгие переходы и лесные скитания, потери, убийства и постоянное бегство от чего-то, что нагоняло. Нагоняло хотя бы ночью, стоило только прикрыть глаза.

Вынося поганое ведро, Эйден приметил, что на подворье совсем не осталось падали, ни людских, ни овечьих останков. Должно быть, подъели собаки или ещё кто. Это было неплохо, лишняя зараза, смрад и вопросы были бы ни к чему. Один раз наведался знакомый травник, вроде в гости или посмотреть, проведать. Тот тоже был не вполне здоров, жаловался на частую теперь хворь, показывал волдыри. Эйден поделился снадобьями, даже отдал одну из оставшихся овец, но про болезни и проклятия говорить не стал. Больше расспрашивал.

В Маньяри уже наводили порядок. Новый, увечный и немощный, он всё же был лучше буйства последних дней. Некоторые из уцелевших погромщиков основывали свои гильдии. Так они решили именовать шайки, думали, что звучит солидно. Эти гильдии делили и закрепляли за собой улицы, кварталы, мастерские, рынки, склады, лавчонки и даже общественные туалеты. Словом, всё, что имело хоть какие-то шансы возобновить работу и приносить доход. Те, кого не снесли, не выпотрошили во время беспорядков, договаривались, заключали союзы, заводили новые деловые отношения. Фаимы, общины карских семей, занимающихся одним ремеслом, никуда и не делись, только поужались, поредели, подобно бывалой отаре овец. Некоторые остались без крова и теперь мокли в постоянной мороси, тоже совсем как овцы, сбиваясь в кучи по трущобам и подворотням, греясь телами и подрагивая на крепчающих ветрах. Холод, голод, грязь, вынужденная теснота и соседство с немногочисленным, таким ценным теперь скотом. Неубираемые вовремя трупы. Плохая вода в колодцах, из-за поднявшихся в ливни грунтовых вод. Всё это неизбежно влекло болезни.

Прослышав, что сироты Мэйбл снова собираются в своих хижинах у ручья, Эйден отогнал к ним всех овец и козу. Он был удивлён и рад встретить там госпожу Дзилано. Женщина выжила в пожаре, не попала под нож или жестокую руку налётчиков, избежав судьбы многих своих девушек. Эйден и ей не рассказал о Мэйбл. Загнал овец в самую большую округлую мазанку, передал в руки повод козы, та шла только на верёвке, и, уходя, спросил, есть ли годный для разделки нож. Ножи у этих имелись. Те, что без ножей, кончали голодать раньше, так как куда раньше и начинали. Тут оставалась шпана от десяти до пятнадцати лет. Дети, что были моложе — уж больше не нуждались в еде, юноши и девушки, что постарше и посильнее — боролись за место получше в черте города.

Возвращаясь к мельнице, Эйден посетил свежие могилы. Обложил плоскими камнями ту, где лежала Мэйбл. Пытался дождаться солнца, чтобы подтвердить себе же верный выбор места, но в этот день так и не распогодилось. Старая одинокая ольха, главный ориентир здесь, выглядела скорее скорбно и отчуждённо, и навевала мысли вовсе не об упокоении. Да и могила Нейта днём смотрелась ещё более удручающе, чем ночью. Искорёженные, покинутые, зарастающие сады… Вкопанная на полдревка алебарда, чуть косо стоящая над насыпью, служащая надгробием, хотя не было ни гроба, ни савана. Всё это, и одичалая запущенность земель, и ржавеющее оружие, сгубившее хозяина, очень ёмко отражало суть происходящего на всём Карском полуострове. Здесь Эйден просидел долго, промочив штаны на сыром бревне, но не чувствуя холода. Он вспоминал, рассуждал, дивился и пожимал плечами, иногда произнося вслух обрывки спутанных мыслей. Степенная, вроде бы, жизнь, что мерно протекала тут раньше, в том числе и у него, так резко сменилась круговертью зловещей мистики, плодя чудовищ и смерти, проклятья или мор…

Эйден представлял себя снова пятилетним, впервые осознавшим всерьёз концепцию лжи. Когда его, зарёванного мальчугана, взял на руки родной дядя, унося от остывшего тела матери. Красный подол её платья, красные сбитые простыни, его красные маленькие ручонки — всё хранилось в памяти безукоризненно чистым, вечным, нетронутым. Тогда дядя врал, что мать просто уснула, что ей нужно спать, а крики и шум тут ни к чему. А Эйден совершенно точно знал, что она уже не проснётся. И с тех пор стал видеть ложь везде, повсюду, множество раз каждый день. Взрослые врали постоянно, успокаивая, обещая, пугая и грозясь, суля и оправдываясь. И так было всегда, осознавал он то или нет.

Много лет спустя, попав в подручные к дахабскому лекарю Онновалу, Эйден понемногу и сам становился медиком. И пусть в полевых госпиталях Уилфолка занимались в основном боевыми ранениями, заразы самого разного рода тоже хватало. Насмотревшись на сыпь, бубоны и фурункулы, надышавшись характерным душком гангрены и проказы, он стал подмечать симптомы у всех. Краснота, жар, отёки, пульсация, хрипы или кашель, расчёсанная шея или вечно слезящиеся глаза — практически каждый нёс в себе нечто нездоровое, болезненное, опасное. Да и он сам, разумеется, тоже. И ведь вся та зараза не появлялась из неоткуда, стоило лишь зелёному юнцу освоить приготовление простейшего снадобья от поноса. Всё это, и уж понос в особенности, существовало и до, и вне его понимания.

Решив, что дело в избытке наблюдательности, или же в том, что ранее этой наблюдательности недоставало, Эйден перестал искать общих причин и скрытых смыслов. Снова принял тот факт, что, вполне вероятно, даже и сейчас не замечает и не понимает огромной доли творящегося вокруг. Набрал полный плащ подгнивших яблок и двинулся к мельнице, собираясь варить и перегонять.

Запив, как никогда раньше, алхимик не бросил алхимии. Творил день и ночь, работая сразу в нескольких направлениях. Снадобья, полученные в полубеспамятстве, выходили очень разными, интересными, безусловно опасными. Вышло почти совершенно точно повторить яд, что был на стилете Мэйбл и чуть не убил его. Эфедра, митрагина и особая трава, ароматом напоминающая шалфей и называемая шалфеем предсказателей. Все три — токсичные галлюциногены. Такой состав должен был обеспечить небыструю смерть в муках, полную оживших кошмаров. Но то ли дозировка была неверной, а ядовитый отвар некрепок, то ли, высохнув на клинке, он терял часть свойств… а может даже и разрушался под воздействием спиртов, коих был полон организм никудышной жертвы… Кроме сомнительных ядов выходило и нечто полезное. Мазь из пчелиного воска и коры чёрного тополя неплохо справлялась с ожогами и ссадинами. От сыпи и язв, правда, помогала хуже, но заходивший за ней травник нахваливал старания Эйдена. И его креплёную брагу, и запас крупы с сухарями. Купить что-то, даже имея деньги, теперь стало тяжело. Дорого, пусто, и можно было получить по лбу, вместо желаемого хлеба или зерна. Мясом же вовсе не торговали. А если и торговали, то те, у кого не стоило покупать, ибо кошек и собак в Маньяри почти не осталось. Одни боги знали, чем именно торговали с грязных прилавков.

Проснувшись однажды, не вполне понимая, утро сейчас или вечер, Эйден долго бродил вокруг мельницы. Ему снилось, как тот самый травник приполз сюда в последний раз и всё шарил поблизости, икая, блюя и кашляя. Не найдя тела, рвоты или других следов кроме собачьих, он принял решение уходить. Пока сон не стал явью, пока не пришлось рыть новой могилы. Необходимо было решать главную, общую проблему. Эта проблема, как и её решение, лежали где-то за перешейком.

Сборы заняли ещё день. Среди полусожжённого имущества Гаронда, которое так и не разграбили до конца, из-за удалённости от чужого жилья и двух живых волкодавов, нашлась старая одноосная телега. Эйден знал, что именно с ней сам Гаронд и пришёл из Эссефа годы назад, везя всё, чем обладал — жену и скудные пожитки. И пришёл, выходит, зря, утратив её и забросив нажитое. Эйден же не собирался бросать ценности, впереди предстояли торги и руки не стоило оставлять пустыми.

Что было ценного и подъёмного — было собрано и погружено. Немало расплодившиеся алхимические снасти, посуда, перегонный куб, множество меди, стекла, керамики и стали. Книги, пара из них была куплена ещё у мэтра Одэлиса. А так же то, что бросил, уходя, Аспен. В итоге получился воз, за которым не было видно тянущего. Да и тянуть такую башню добра Эйден бы долго не смог. Он ругнулся беззлобно и суетливо, распустил верёвки, повалил те тюки и свёртки, что были сверху или попались под руку. Стащил со второго этажа мельницы изящное деревянное кресло, уселся глубоко и привычно. Подлокотники светлого клёна уже потемнели, подзасалились, но кресло всё ещё было чертовски удобным, ладным, точно подогнанные жерди не смели скрипнуть. Посидев с минуту, Эйден поднялся, разминая ноги, обернулся к самому красивому предмету мебели, что когда-либо имел, ухватил кресло за изогнутую спинку и лупанул о стену, что было сил. Неказистая, но надёжная, толстенная каменная кладка мельницы легко победила красоту и точность, только брызнули щепки. Облив чистым спиртом сваленную кучу тюков, Эйден запалил её лёгким выдохом. Взбежали синие, полупрозрачные огоньки, быстро набирая силу и перерождаясь в дико-ревущее красное пламя. Уж что-то и он сам научился делать красиво.