Чужая весна
Шрифт:
Стихи — внешне удачные, а внутренне должны, казалось бы, вызвать общее сочувствие. Но что-то в них «не то». Попроще бы, потише бы о таких вещах, без этой риторики, без этого звона и пафоса, без игры словами в последней строчке! Для эстрады такое стихотворение — сущий клад. Но читать его чуть-чуть неловко: «Аркадий, не говори красиво!» Красивость не то что недопустима сама по себе, — она досадна потому, что выдает настроение говорящего, пишущего. О Соловках лучше молчать, чем писать о них с оглядкой на самого себя.
Вера Булич бледнее, но и скромнее Смоленского, слабее, но и сдержаннее его. В первые годы революции она была одной из молодых Петербургских поэтических «надежд». В эмиграции ее мало знают — главным образом, из-за того, что живет она вдали от литературных центров. Надо, впрочем, признать, что уединение, отсутствие литературного общения, отсутствие той «атмосферы», без которой лишь самые крупные таланты бывают в силах обойтись, отразилось на поэтическом облике Булич, кое в чем дилетантском. Но в целом — ее лирика заслуживает внимания. Попадаются у нее вещи, где осторожность в выражении точно соответствует свойствам мысли, и которые оставляют впечатление какой-то хрупкой, как бы «фарфоровой» законченности.
Услышать снова музыку глухую, Увидеть отблеск райского луча И, тяжесть вдруг почувствовав живую Крыла, раскрывшегося у плеча, Поверить, что возвращена свобода И силы нерастраченной тепло, И биться вновь у замкнутого входа, Как бабочка залетная в стекло? Судьба слепа, жестока, непреложна. А крылья пленные еще дрожат… …Я бабочку снимаю осторожно Рукой с окна и выпускаю в сад.Как и всякий романтик, Вера Булич хочет найти слова, в которых все было бы залито светом и все объяснено. Об этом она пишет в своем «Дневнике»:
…О самом главном и неуловимом, О самом трудном, тайном и простом. Чего никак не выразить словами, Что можно лишь почувствовать порою Неясно брезжущим в душе просветом И вдруг с внезапной силой ощутить От шума сосен, от сырого ветра, Качнувшего сухой бурьян шуршащий, От потускневшего заката в небе…Если я заметил, что Булич скромнее Смоленского, то именно потому, что она открыто сознается в своем бессилии вырваться из условий нашего бытия. Смоленский склонен намекнуть, что если одним правда это не дано, то поэт на то и поэт, чтобы у него за плечами были крылья.
Эмилия Чегринцева была до сих пор одним из украшений пражского «Скита». Ее новые «Строфы» настолько сыры и импровизационны, что не дают возможности судить о развитии или упадке ее дарования. Кстати, и это тоже одна из характерных черт нашей молодой поэзии, в особенности той, которая слагается вне Парижа!
De quoi s’agit-il? В чем дело? Прочтя первое длинное стихотворение Чегринцевой, это спросит себя всякий. Поэт вместо понятий пользуется наспех найденными иероглифами, лично ему, может быть, и ясными. Но у нас нет к ним ключа. Конечно, стихи могут жить музыкой, звуками, краской… Но если поэт пользуется понятиями, то он должен быть к ним внимательным. О чем? Где? Куда? Для чего? По какому поводу?
Душе, готовой для разлук, встречаться суждено с любовью. Ах, ворожейка, много мук, глаза цыганские и брови! Слова — волшебный плеск весла — распоряжаются вещами. Как будто нам земля мала, любимым рай мы обещаем.О чем все это? Если просидеть над строфами Чегринцевой часа два, уловить в них кое-что, пожалуй, можно. Но стихи эти не обладают гипнотической силой, которая могла бы нас к такому сидению принудить! Они свистят, пролетают, как ветер, — и как ветер, исчезают, не оставляя в памяти почти ничего.
«Последние новости». 1938, 12 мая, № 6255.
Юрий Терапиано. Стихи Веры Булич
Из далекой Финляндии, с понятным опозданием, дошла до Парижа новая книга стихов Веры Булич <Вера Булич. «Бурелом», 3-я книга стихов. Хельсинки, 1947.>
Вера Булич — не новичок; первые ее книги — «Маятник» (1934) и «Пленный ветер» (1938) в свое время были отмечены парижской критикой, особенно «Пленный ветер», в котором Булич предстала уже как поэт вполне созревший, осознавший свою тему и вполне овладевший техникой стихосложения. Способность к композиции, точность и четкость рисунка, образов и слов, соединенные с лирическим дыханием — таково было впечатление от стихов Булич в «Пленном ветре».
Новая ее книга — «Бурелом», написанная в большей своей части в годы войны и вскоре после войны, не разочаровывает. Несмотря на все пережитое, Булич осталась поэтом и сумела преобразить в поэтические образы происходившие вокруг нее события.
В прежних стихах Булич темой ее была борьба духовного начала в человеке с материальными преградами. В «Буреломе», если не считать стихотворений первого отдела книги «Листки календаря» — стихи предвоенных лет; тема ее расширяется и углубляется, поэт созерцает страшные противоречия — войну, дело рук человека, горе, гибель, разрушение, в конфликте в дисгармонии с жизнью земли, с красотой природы, сопоставляет открывшуюся в человеке темную душу с духовной красотой мира. В третьем отделе книги, в «Верности», Булич обретает родину, чувствует ее на расстоянии, сливается с ее ритмом:
Ты приходишь ко мне издалека Невесомый эфирной волной, Голос родины, радости, рока, Голос вечной стихии родной.В цикле «Бурелом» хочется особо отметить стихотворения «У окна», «Синий день», «В темных окнах», «В запущенном саду», «По чужой вечерней дороге», «Сирень и ласточки»:
Все в башнях, трубах небо городское Над ласточкою — музою весны. Но ей ли, быстрой, думать о покое В самозабвенном счастье вышины.В отделе «Верность» — цикл стихотворений «Медаль за оборону Ленинграда», отрывки из которого — нижеприводимая цитата:
Здесь Пушкин проходил, и дом на Мойке Хранит в стенах его предсмертный вздох. …Безумный Герман на больничной койке, Тасуя карты, бредит: с нами Бог!<…>
Хрустальным пламенем сияла зала, Столетья блеск впитали зеркала: Здесь музыка Чайковского звучала, Здесь славы русской радуга взошла. Подъезд театра как пустая рама, И ветер крутит мусор и золу. Но в полночь выйдет Пиковая Дама, Пройдет по улицам в туман и мглу. Пройдет, растает в площади пустынной, В зияньи стен разбитых пропадет, И луч прожектора иглою длинной Над памятником бронзовым скользнет. Ты ждешь, Евгений, но не с прежним страхом, С надеждой жаркой ожидаешь ты, Что ринется одним могучим махом Чудесный конь с гранитной высоты И по торцам столицы непокорной, В развалинах не сдавшейся врагу, Проскачет он, строитель чудотворный, Свой клич войскам бросая на бегу.