Чтение онлайн

Скрыться от боли было некуда: от малейшего прикосновения к полу в тело вонзались электрические искры, и мышцы судорожно сокращались, заставляя подпрыгивать и падать, нарываясь на новую боль. Сонный ни о чем не думал в этот момент: он вопил и бился. Когда ток на время выключали, он бессильно валился на пол, чтобы расслабиться хоть на несколько секунд, прежде чем двуногие зажгут лампу, возвещающую начало экзекуции, и боль вернется. В том, что они предупреждали заранее, была скрыта особо утонченная жестокость: в секунды ожидания между подачей сигнала и началом пытки Сонный страдал сильнее всего.

Наконец ток снова отключили. Соня повалился на пол, наблюдая одним глазом за страшной лампой: когда все повторится?

– Может, достаточно на сегодня? – спросил Том. – Объект реагирует, хотя связи с условным сигналом пока не заметил.

– А я не уверен, – заглянул в записи Дэн. – Мне показалось, что он напрягается.

– Чепуха. Если сравнить с тем, как он прыгает во время эксперимента…

– Ой, ребята, знаете, мне его просто становится жалко. – Даффи оперлась руками о стол. – Ему, наверное, очень больно…

– Чепуха! Я бы не удивился, если б он совсем не реагировал: хитин должен его хорошо защищать.

– Но он так метался…

– Нервы. Психованный экземплярчик попался.

– Так как, включать снова? – переспросил Том.

– Вот постой: внимательно присмотрись, как начинают группироваться его мышцы при виде горящей лампы. Обрати особое внимание на складки между члениками на хвосте… Давай, включай… Видишь, выровнялись.

– Нога приподнялась тоже поэтому?

– Да… и у плеч бугор – видишь?

«Ну почему они не убили меня сразу? – цепенея от боли, еще не отпустившей его до конца и ожидающей «подкрепления», впился глазами в лампу Соня. – Изверги!»

И через секунду воздух камеры уже сотрясал его отчаянный вопль:

– Убейте меня, я так больше не могу!!!

– Ну вот, а ты говоришь, условный рефлекс у него не выработать!

– Ну хорошо, еще разок попробуем, и – перерыв.

Цецилия нетерпеливо взглянула на часы. То, что она на них увидела, на пользу ее спокойствию не пошло.

Она была одна уже почти половину суток. Никто не спрашивал ее о здоровье, никто не восторгался ее туалетами, никто не говорил комплиментов. О ней просто забыли, и сейчас пришло самое время напомнить о себе.

Дональда она обнаружила в кабинете. Тут же что-то пересматривал на компьютере Паркинс, костлявая Роса колдовала над кофейником, от которого исходил почему-то запах какао.

– Дон, я пришла, – объявила Цецилия.

Раздался вздох. Вздыхал почему-то Паркинс.

– Я вижу, – Дональд взял протянутую Росой чашку. Как всегда, его голова дернулась.

– Дон, неужели у тебя не нашлось за все это время ни одной минуты? – Цецилия присела в свободное кресло.

– Я был занят, Сеси. – Крейг отвел глаза. Признаться, что за работой он просто забыл о существовании супруги, ему было стыдно. Всякий раз он ругал себя за черствость, но стоило подойти очередному делу – и все вылетало у него из головы. В свое время, когда он еще ходил в церковь вместе с матерью, он так же старался днем молиться: давал себе утром обещание, что будет просить благословения для каждого дела, и считал большой удачей, если вспоминал об этом обещании хоть раз. Постепенно такие обещания Крейг давать перестал. Можно дать себе установку что-то сделать – и сделать, но о чем-то помнить, точнее, вспоминать, чтобы через секунду забыть снова, так как посторонние мысли от дела только отвлекают – нормальному человеку такое не под силу. Пастор объяснял это проще: что в душе нет к этому настоящего стремления. Иногда Крейг был готов с ним согласиться, но это тем более снимало с него вину: человек не в силах заставить себя по-настоящему любить что-то или кого-то.

– Ладно. Роса, налей и мне чашечку… Дональд, ты знаешь, мне необходимо сегодня же быть у парикмахера.

– Это так срочно? – вяло удивился Крейг.

– Разумеется. Не могу же я несколько дней ходить с одной и той же прической!

«Обрати же на меня внимание, болван! – сердилась Цецилия про себя. – Ты что, ослеп и оглох? Ты мне нужен – я не могу быть одна!»

– Боюсь, что это невозможно, Сеси…

– О, нет! – Цецилия театрально сверкнула белками глаз. «Нет, я заставлю-таки тебя помнить обо мне все время!»

– Сеси… Давай выйдем, – он подхватил довольную этой просьбой Цецилию под руку и повлек ее в соседнее помещение, оказавшееся оранжереей.

– Сеси, пойми меня: я бы рад тебя развлечь, но сейчас это запрещено. Ты можешь делать все что угодно – но только в пределах этой станции.

– Может, мне подстричься наголо? – изящная рука с длинным маникюром взяла прядку волос и приподняла. – Как ты на это посмотришь?

– Сеси, ты всегда была умной женщиной, так что, будь добра, не дури.

– Дон, мне надоело быть умной женщиной – говорят, мужчины их не любят… Я хочу, чтобы ты меня любил, Дональд. Здесь, сейчас!

– Сеси… Ты требуешь невозможного!

– Ну хорошо, тогда я немедленно улетаю на Землю! – сверкнула она глазами.

– Это тоже невозможно… То есть невозможен как раз полет, а первое… Я просто сейчас слишком занят.

– Дон, я всегда помогала, чем могла, твоей карьере. (Это заявление было явным преувеличением – «помощь» проявлялась в основном в постоянном накручивании и подзуживании: «действуй активнее»). Но я – женщина, и мне невыносимо, когда ты об этом начинаешь забывать. Я не лезу в твои дела, но я хочу, чтобы ты уделял мне хоть несколько минут. Неужели и на это я не имею права?

Последняя фраза получилась с таким трагическим завыванием, что готовый уже сдаться перед логикой ее доводов Крейг тут же отпрянул. Как это часто бывает с плохими актрисами, Цецилия всегда переигрывала: хорошо начиная, она сводила все попытки на нет неудержимо прорывающейся фальшью. Вот и сейчас, играя «страдалицу» за дело мужа, она испортила весь эффект.

– Имеешь. Но я тоже человек, я устал, и у меня много дел. Кроме того, сюда в любой момент могут зайти.

– Пускай. – Цецилия прижалась к нему. – Пусть все знают и видят, что ты – мужчина!

– Сеси, я прошу тебя…

– Все. Я лечу. Мне нет дела до запретов, для меня ты обязан сделать исключение. Я же твоя жена!

– Сеси!

– Я сказала: или – или. Выбирай. Похоже, это мерзкое чудовище тебе гораздо интереснее, чем я. Ведь так? Ты – бездушный сухарь, и нечего удивляться, что твоя собственная дочь тебя терпеть не может! О, как я понимаю бедную девочку!

Со стороны Цецилии это было нечестным приемом, и лишь прорвавшаяся в ее голосе фальшь смогла его смягчить.

– Не трогай девочку. Тебя она любит не больше, – отрезал Крейг. Он не любил, когда нарушали правила игры.