Чтение онлайн

– Все хорошо, - едва слышно проговорил Матушкин.

– Может, дать телеграмму, вызвать кого-нибудь из домашних? Наверное, придется полежать здесь, одному не следует уезжать. Сердце - вещь коварная. Видимо, вам нельзя было ехать в такую жару на Кавказ.

– Нет, нет, что вы!
– запротестовал Матушкин.
– И в доме отдыха скажите, чтобы не вздумали заботиться!..
– Он помолчал немного.
– Впрочем, и вызывать некого. Вот уже скоро два года, как некого.

От этих слов Ружена почувствовала себя неловко.

В палату вошла сестра и протянула больному термометр. Ружена откланялась.

...Море было ласковое и спокойное. Но Ружене почему-то не хотелось плавать. Из головы не шел Матушкин. Впрочем, не только Матушкин, но и Дмитрий Иванович, и даже ее бывший муж, о котором она сейчас вспомнила без обычного неудовольствия. И удивилась этому. Потом поняла, что вспоминается не то плохое, что он доставил ей в течение их совместной жизни, а бывшее светлое между ними, которое потом рассеялось в водовороте споров и вражды. Когда с мужем стряслась беда, забыв обиды, она тоже немедленно бросилась ему на помощь. Хотя было уже поздно.

Но почему она сейчас поступает иначе с Дмитрием Ивановичем - оставила одного, обидела своим отъездом? Ведь он всегда в бою, полном неожиданностей и опасностей. Если заболеет, она даже не знает, где его искать. Неужели не любит? Или вторая любовь всегда слабее первой?

Ружена почувствовала, что не сможет больше валяться под солнцем, беззаботно купаться в теплом море, рассматривать жирно-зеленые пальмы, облезлые эвкалипты, ядовитые олеандры и магнолии. Она ушла с пляжа, долго сидела в душной комнате, перебирая в памяти последнюю встречу с Дмитрием Ивановичем, укоряла себя и с каждой минутой убеждалась, что поступила неразумно и неблагородно, словно какая-то капризная девчонка. Все меньше и меньше находила себе оправдания и страдала, наверное, уже не столько от уверенности, что нужна Дмитрию Ивановичу, сколько от сознания, что сама не сможет дольше быть без него.

Чувство стыда охватило ее, и она с болью представила себе минуту, когда посмотрит в глаза Дмитрию. Надеялась, что не придется просить прощения, что все само собой образуется, и от этого еще острей чувствовала неловкость.

Ружена заставила себя пообедать, ела без аппетита. На ужин не пошла, бродила дотемна в раздумьях возле моря.

Ночью совсем не спала. А рано утром, терзаясь головной болью, заявила директору дома отдыха, что в связи с семейными обстоятельствами вынуждена немедленно уехать. Попросила соседа, жившего в одной комнате с Матушкиным, проведать его и передать пожелание скорее выздороветь. Потом сложила вещи в чемодан и покинула дом отдыха с такой поспешностью, словно за ней гнались.

Автобус в аэропорт отходил от игрушечно изящной железнодорожной платформы "Павильон" через час. Так долго ждать у Ружены не было сил. Ей вдруг все надоело, даже опротивело - и эта пышная зелень, и голубое море, и жирная черная-черная лента шоссе, по которому никто не хотел отвезти ее в Адлер, - и она уже готова была сбросить босоножки и пешком идти в аэропорт.

В конце концов ей повезло. Она остановила такси, и добродушный абхазец, увидев перед собой взволнованную женщину, согласился ехать в Адлер.

Было, конечно, наивным надеяться, что в июле, без предварительного заказа, можно попасть на самолет.

Но Ружена сделала невозможное, и сам начальник аэропорта посадил ее всеми правдами и неправдами в первый же вылетавший на Киев самолет.

IV

И в этот раз Степаниду Клименко застали возле печи.

Она вытерла руки и села на край лавки, бросая недовольные взгляды на непрошеных гостей в милицейской форме.

– Оторвали вас от работы, Степанида Яковлевна, - как бы извиняясь, сказал Коваль.

– Э-э, - махнула рукой на дипломатию подполковника Степанида.
– Чего уж там.

Коваль и Бреус сели на другую лавку, возле стола.

– Скажите, Степанида Яковлевна, почему Лагуту называют дезертиром? сразу поинтересовался Коваль.

Пожилая женщина искоса глянула на подполковника.

– Какой еще дезертир?

– Воевать не хотел, Степанида Яковлевна. Родину защищать. Из армии убежал.

– Ему было грех стрелять, - поучительно сказала она.
– Даже винтовку в руках держать.

– А вот говорят... при немцах...

– Что там говорят... Кто может плохое о нем сказать?
– Степанида сердито уставилась на Коваля.
– Люди, - она показала рукой куда-то за стены, - построились здесь после войны. При немцах две хаты всего и осталось: моя да бабы Христи Калиниченко. Но Христя уже в могиле.

– Поэтому и спрашиваю вас, - сказал Коваль.

Степанида Яковлевна помолчала, как бы решая, стоит ли дальше вести разговор. Поправила передник на коленях, выровняла уголочек, пригладила его и снова скрестила руки - загорелые, обтянутые сухой кожей, потрескавшейся.

– Я уже говорила, брат Петро вреда людям не делал. Он в царстве небесном новое рождение получил... И не вам судить его... Он теперь сам судья.

– Вы не поняли меня, Степанида Яковлевна, - мягко заметил Коваль.
– Я спрашиваю о вашем соседе не потому, что хочу осквернить память о нем. Нам нужно узнать, кто и почему его убил.

– Сказано: слуга сатаны, прости господи, глаза свои залил и руку на божьих людей поднял. И будет он господом нашим судим, не только вами... Глаза Степаниды злобно блеснули.

Чтобы успокоить ее, Коваль заговорил о ферме, о закрепленных за Степанидой коровах, о заработках. И, только заметив, что она смотрит уже не так сердито, снова спросил о Лагуте:

– Петро Петрович всегда здесь жил? С какого времени вы его знаете?

– Родственники у него в деревне были, но померли. А он после войны построился.

– Проживал один?

– Как перст.

– А когда он здесь впервые появился?
– поинтересовался Коваль.

– Не помню. Не оскверню уста неправдой.

– Как немцы пришли, так он сразу и объявился?
– спросил Коваль.

– Может, и сразу, - недовольно согласилась Степанида.

– А потом, когда наши Вербивку освободили, он куда девался?

– Он тогда в лесу жил, в тайности... У него от зверства человеческого разум помутился. Из леса почитай что не выходил, все богу молился. А когда после войны к людям возвернулся, просил за них господа. И бог ему открылся, разум вернул, и стал Петро еще больше богу молиться и нас к нему звать...