Чтение онлайн

— Потому что мне достаточно прозрачно об этом намекнули, — Дерек снял с вешалки длинный плащ, кинул мне, — и еще кое-что. Одна находка из Ольштада мне покоя не даёт.

Сдаётся мне, мы только что в разборках более высокого уровня поучаствовали. Вроде как спор на гладиаторах: дерутся двое на арене — всерьез, насмерть дерутся — а их хозяева сидят на балконе, беседу ведут, вино попивают и за схваткой следят — чей гладиатор победит, того и в споре выигрыш, стало быть.

Я покрутил в руках плащ, хмыкнул:

— Интересно, какой же это у вергов может быть хозяин?

— Знаешь, — Дерек ответил, плащ надевая и плотно его на груди застегивая, — мне вот интереснее, кто же наш хозяин? Надевай плащ и застегнись, чтобы жетон скрыть. Там, куда мы поедем, егерей не любят.

— Куда это? — удивился я. И в самом деле — куда? Где это егерей не любят? А ну-ка покажите это место, мы живо разберемся, как это там посмели егерей не любить.

— Увидишь, — капитан подобрал с полу объемный мешок, закинул его на спину, — заодно поможешь мне в одном деле. Хоть немного на тебе отыграюсь за твои фокусы.

Последним предложением он меня немного озадачил. Поэтому ничего я говорить более не стал, вышел вслед за капитаном из палатки, надел плащ. Дерек же штандарт в палатку закинул небрежным движением и к конюшне направился.

Выехали мы за город, но ехали недолго.

У Лака — озера, то есть, свернули налево и заехали на полуостров. А я ведь знаю куда мы едем — к Константину. Вот только что мы там забыли? Народ его Святым Константином зовет, но то — народ. Сам-то я ни в каких святых не верю. Хорошо быть святым, когда сидишь себе в пещере отшельником, света не видя. К нам бы его, на южную границу, когда чекалки десант на берег Баетии высадили. Чтобы прошел он с нами по разоренным прибрежным деревням, полюбовался из засидки на их гулянья — тогда я посмотрел бы, что от его святости останется.

Так и есть: вон уже домик показался — добротный, с чердаком и крышей покатой, даром, что стены из лозы виноградной сплетены и глиной обмазаны. Дерек неподалеку от домика коня остановил, спешился, не к коновязи, а кустику ближайшему повод зацепил и пошел в сторону, домик широким кругом обходя. Ну и я за ним — спрыгнул, повод на ветку закинул, и пошел. Ищет чего-то капитан — смотрит по сторонам внимательно; все больше — вверх. Но, видать, не нашел — полный круг мы с ним обошли и пошли к входу. В другой раз я б, конечно, спросил, чего это он там выискивал, в ветвях кипарисов и платанов. Но сейчас не стал. Не тот случай. Неспроста он меня сюда взял, это точно. И наш (а еще точнее — мой) недавний почти-бунт к этому явное отношение имеет. Поэтому я безмятежен и тих настолько, что сам себе удивляюсь.

Зашли мы в домик. Скрипнула негромко дверь, обернулся от, снаряженного простым до бедности завтраком, стола хозяин дома. Худой, но высокий — сидя мне по плечи головой достает; седобородый, лохматый, взгляд прозрачно-голубых глаз словно в самое сердце втыкается. Наклонил голову, рот открыл, что-то сказать собираясь, но не успел.

— Мир тебе, добрый человек, — Дерек полупоклон изобразил, и я, чуть запоздав, тоже.

— И вам в мире пребывать. С чем пришли, добрые люди?

А голос у старикана такой, что слезы на глаза наворачиваются. Не знаю, как капитан, но я от одного только этого голоса размякать начинаю. И старикан этот мне давно уже умершим, родным дедушкой кажется, а я сам себе — несмышленышем пятилетним, на мир широко открытыми глазами глядящим. Не то без колдовства не обошлось, не то и в самом деле — святой.

— Благослови нас, добрый человек, на дела наши праведные, — говорит Дерек и голос его таким елеем сочится, что хоть рыбу на нем жарь, на голосе.

Константин хмурится:

— Не всякий человек благословения достоин… — говорит он и замолкает на полуслове. Явно хотел что-то еще сказать, но передумал.

— А кто решает, достоин человек благословения, или нет?

И, хотя голос капитана все такой же масляный, в самом вопросе слышится какой-то недобрый подтекст. Константин хмурится.

— Я решаю, — твердо говорит он, — потому что: если не я, то кто?

— Тогда — реши и благослови, — капитан опять склоняет голову.

Константин хмуро шевелит бровями, тяжело вздыхает, стреляет в меня тяжелым взглядом из-под бровей.

— Какой вы веры? — роняет он тяжелые слова, видно, что неохотно он с нами разговаривает.

Я удивляться потихоньку начинаю — то ли я чего не понимаю, то ли он себя ведет не так, как «святому» человеку полагается.

Дерек выжидательно смотрит на меня.

— В Единого верю, — бурчу я. Брехня это. Не верю я ни в кого, и в Единого — тем более.

Просто всегда удобнее быстро сказать, что веришь в кого то, чем говорить, что не веришь ни в кого, долго объяснять свою позицию, а потом ловить косые взгляды.

— А я Митре поклоняюсь, — кивает Дерек, — но разве Единый не покровительствует всем, кто молится людским богам?

— Не только людским. Всем.

Пару секунд Константин молчит (похоже, колеблется), потом говорит:

— Я не всегда могу с первого взгляда решить, достоин ли человек моего благословения.

Облегчи свою душу, брат мой. Расскажи, что тебя гнетет, и что тебя возвышает. Дай мне заглянуть в твою душу, тогда, я решу, могу ли я дать тебе свое благословение.

— Не слишком ли дорога плата за пару слов? — Дерек улыбается улыбкой настолько волчьей, что у меня рука сама тянется к мечу, плащом скрытому.

— Если считаешь плату слишком большой, я тебя не держу, — Константин отворачивается и принимается спокойно хлебать жидкое даже на вид варево из неглубокой деревянной плошки. Дерек задумчиво вертит головой.

— Что ж. Это многое объясняет, — говорит он, скидывая плащ, и становясь на колени, — Хорошо, добрый человек. Исповедуй меня.

Константин разворачивается, с взглядом вдохновенным и торжествующим, открывает рот, но вдруг становится похожим на подрубленное дерево.

— Нет, — говорит он, — нет, Дерек Кезо, я не буду тебя исповедовать, и уж тем более, благославлять. Недостоин ты.

На груди у капитана, вдетая в прорезь жетона, алеет яркая ленточка. У каждого из нас есть похожая — у каждого, кто её еще не про… потерял где-нибудь. В городе можно вдеть её в жетон, чтобы встречные женщины проникались и падали ниц перед её носителем, готовые и в постель, и на кухню, и к поломойной тряпке. Зеленая лента — рядовой, желтая — лейтенант. Зеленая полоса посредине — год службы, синяя — три, белая — пять, красная — семь, желтая — десять. Только редко когда можно увидеть на жетоне егеря ленту не сплошь зеленую. Что само по себе нашу службу хорошо характеризует. Я вот и не вспомню, где моя, сплошь желтая, лента валяется. Даже не уверен, что она у меня, скорее, я её в каком — нибудь лупанарии по пьяни забыл. Кстати, у капитана лента — сплошная алая. Не так уж много людей об этом знает, на самом деле.

— Почему же? — спрашивает капитан, а сам скалится так, что любой верг позавидует.

— Потому что тьме ты служишь, — глухо говорит Константин, — все твари живущие — дети Единого, и убивая их, ты замыслу божьему противствуешь.

— А они, — вкрадчиво спрашивает Дерек, — убивая нас, разве замыслу божьему не противствуют?

У меня глаза уже больше двойных драхм, я только и могу, что недоуменно взгляд с одного на другого переводить.

— Они защищаются! — отрезает Константин, воинственно вздергивая бороду, — самозащита всякому существу позволена!