Чтение онлайн

– Коммутатор?

– Да, да, коммутатор.

– Ты что, рыжих ищешь?

– Нет, я вас, лодырей, хочу заставить исполнять свои обязанности.

– Дурак ты! Старый, а дурак. Поздно выслуживаться начал, все равно мастером не сделают, – ругался Макаров, но опять подчинился Никанорычу и полез к коммутатору. Здесь работать все равно что в грязи купаться. Тесно, кругом валы, шестерни, конструкции, цепи Галля; над головами – моторы, редукторы, капает мазут. Куда ни прислонишься – черная, несмываемая печать. Макаров кроет Никанорыча во все дыры, гайки, болты, а он стоит наверху да поучает:

– Ты, малец, не лай кобелем, поприлежней! Что ты руками, будто связанными, двигаешь?

– Возьмись да вытри лучше, ведь ты ударник!

– Я вытру, когда буду сдавать по смене. За мной дело не станет.

Макаров кончил и раздутый, грязный, точно утопленник, вытащенный из ила, стал спускаться вниз. Он уже не торопился: «Ведь теперь ребята все равно уехали. Да и вид такой неприличный. Нет, лучше в баню пойду».

Никанорыч еще раз внимательно осмотрел кабину, проверил щуцы, поставил на выключенное положение контроллеры и только теперь включил автомат. По медным жилам машины побежала электрическая кровь. Руки взялись за штурвалы. Машина дрогнула крепким железным телом. Вот она поднялась над площадкой и вместе с мостом медленно двинулась вдоль цеха. Похожая на гигантский аэроплан, с крыльями под крышей, перекинутыми поперек цеха, она послушна своему хозяину. Легко перевернулась кабина. Длинным хоботом взяла машина со стеллажей груженую мульду, похожую на черную шлюпку. Десятка три рабочих не поднимут ее, а машина легко, будто ложечку, понесла в печь. Раскрылась огненная пасть. Вырвалось наружу облако пламени, вытянулось языком, и черная туча дыма поднялась под крышу. Мульда с железным ломом двинулась в раскрытое окно, зарылась в пламени. Кабина вплотную подошла к печи. Пламя рядом – оно нестерпимо жжет тело, лицо. Кажется, что уже курчавятся волосы на бороде и усах. Можно бы сразу вывалить железо в печь и отогнать машину, но Никанорыч не торопится. Надо хорошенько разбросать железо в печи слоем, чтобы оно скорее плавилось. И точно понимая хозяина, машина ловко разбрасывает железо. Таких машин в цехе шесть, но самая лучшая – это Никаноровна. Она всегда идет впереди, гордая, мощная красавица! Взгляните на ее хозяина. Какой торжественный вид у него. Быстро и ловко перебирает он штурвалы контроллеров. Редкий музыкант-виртуоз не позавидует ему! Вот он глядит в печь на бурлящий металл, а сам чутко прислушивается к каждому тону, звуку, издаваемому машиной. Вот он насторожился: среди тысяч других звуков в грохоте цеха поймало ухо писк, тонкий, как жало бритвы. Как только машина освободилась на несколько минут, Никанорыч взлетел наверх. Наложил крутого и желтого, как пчелиный мед, штауфера в масленку, и снова внизу. И кажется Никанорычу, что обласканная машина живет и чувствует все, как и человек. Заставьте ее поднимать непосильные тяжести, контрите, дергая взад и вперед, не ухаживайте, пусть грязь и ржавчина покроют ее тело, тогда без смазки подшипники будут плавиться, изоляция разложится, и сквозь эти раны электричество, как кровь, будет сочиться в землю. Машина ослабнет. Когда-нибудь в самый разгар работы она злобно зарычит, как в предсмертных судорогах раненый зверь, и станет. Зовите тогда мастеров, слесарей – все равно не тронется. Длительный капитальный ремонт только вылечит ее.

Но окружите машину любовью, ухаживайте за ней с материнскими чувствами, станьте сердцем машины. И тогда она будет не ползать, а плясать в цехе, играть полуторатонными мульдами, таская их в печь. Как цимбалы, будут звенеть ее шестерни. За минутную ласку она перебросает сотни тонн лишнего металла…

Три печи завалил Никанорыч и теперь ходит вокруг моторов, охорашивая их. До зеркального блеска шлифует роторные кольца, вытирает грязь.

Подошел мастер Ноликов, худой, с широко расставленными ногами, будто пол качается под ним. Много пришлось Ноликову переделывать, упрощая сложные механизмы. Может быть, поэтому и мысли в голове короткие, простые. Без всяких обходов колом вбил в голову Никанорычу:

– Почему вчера на курсы не пришел?

Никанорыч подумал, поморщился, будто перец раскусил, да и бахнул:

– А на кой ляд они мне нужны, курсы?

Голова мастера укоризненно закачалась на тонкой шее.

– Вот это сказал! Не ожидал от тебя такой дурости. Человек ты будто умный, а в голове сквозняк проскочил. Как считаешь, должен ты свой агрегат изучить или нет?

Никанорыч усмехнулся:

– Изучить машину? Да разве я ее не знаю? Иль работать не умею? Ты мастер, а садись на любую машину, давай тренироваться, кто лучше и скорей завалку сделает. Да я любого спеца в десятый пот вгоню, а сам сухим останусь. Что ж я там еще узнаю? Формулы? А ты думаешь, что я формулы не знаю? Я забыл больше, чем вы сейчас помните.

Встретив такой отпор, мастер немного отступил, порылся в голове, как бы отыскивая нужный инструмент, и снова принялся обрабатывать Никанорыча. Мастер верит в силу агитации; он так мыслит: нет металлов, которые обрабатывать нельзя, – ножовка, зубило не берут, автогеном перерезать можно. Так и каждого человека уговорить можно. Главное – струнку найти нужную. Резонно начал:

– Ты старый производственник. Работаешь хорошо, слов нет.

– Правильно, – поддакнул Никанорыч, умасленный похвалой.

Ноликов вынул коробочку табака. Заложили оба по щепотке в нос и чихнули несколько раз. Похвалили табак.

После этого разговор мягче пошел.

– Так вот слушай: ты не придешь на курсы, Зотов не придет, а на вас глядя, и новичок, и молодняк расползется. Вот тебе и вся наша кампания по техучебе провалилась. Кто виноват? Никанорыч. Наш старый костяк, фундамент, и – подкачал… Что же тогда спрашивать с молодых? – Мастер, сделав такой вывод, развел в стороны руки.

Никанорыч в раздумье уставился в землю.

Ноликов, чувствуя, что попал в точку, принялся усердней вколачивать доводы:

– По-моему, ты должен не только сам ходить, но и другим свой опыт передавать. Зачем знание прячешь? Не наше это дело, не дело коммунистов!..

– Ладно, посмотрю, – глухо сказал сконфуженный Никанорыч. Сказал и нахмурился.

Домой Никанорыч вернулся поздно. Солнце, давно уже отработав свои рабочие часы, скрылось за холмами, окаймляющими невысокой грядой рабочий поселок. На Трамвайной улице вспыхнули блестящей цепочкой электрические фонари. Никанорыч нырнул в садик, окружавший зеленым венком один из домиков поселка. В раскрытые окна и двери лился ослепительный свет стоваттной лампочки. Там, внутри, громко разговаривало радио. Его слушала только одна седая, худенькая старушка, разглаживая на столе утюгом белье. В квартире Никанорыча, состоящей из двух комнат, было очень чисто: полы, стулья, косяки, всевозможные безделушки на комоде – все это отсвечивает полированным блеском. Нигде нет соринки. Все расставлено, уложено в строгом порядке.

– Штой-то долго так? – подняла голову старуха.

– На курсах был. Учиться взялся.

Старуха остановилась среди кухни с утюгом в руках. Удивленно посмотрела на своего старика, будто первый раз его увидела. Беззубый рот ее полуоткрылся.

– Ай на седьмом десятке анжинером хошь стать?

Никанорыч, раздеваясь, недовольно буркнул:

– А что ж не стать, разве заказана дорога? Давай ужинать.

На столе появились жирные румяные щи, жареная картошка в сковороде, политая сметаной, фруктовый кисель. Никанорыч попробовал щи, поморщился:

– Иль из погреба вынула?

– Пять раз ждамши разогревала. Шутка ль, на шесть часов запоздал. – И старуха бросилась к ярко начищенному примусу.

– Не надо! – еще сильнее сморщился Никанорыч. – Пока будешь ждать, кишки засохнут, – сказал он и принялся жадно уничтожать поданный ужин.

Жирный, отъевшийся кот, кажется, покрытый не шерстью, а белоснежным пухом, прыгнул на колени Никанорычу, мурлыча, выгнул дугой спину, аппетитно заглядывая в сковородку.

– Брысь! – толкнул его Никанорыч.

И кот белым шаром упал на пол. Он с обидой посмотрел на хозяина зелеными, будто стеклянными глазами и направился жаловаться к старушке. Никанорыч закончил ужин, ушел в переднюю комнату. Достал с полки толстую папку с чертежами. Отобрал нужные чертежи и разложил их на столе. Вот и схема коммутатора, которую объяснял и рисовал сегодня на доске преподаватель. Она уже начерчена во многих экземплярах, разукрашена значками и несколько лет назад изучена Никанорычем назубок. По ее засаленности можно догадаться, что не одну ночь сидел над ней Никанорыч. Достал еще с полки десяток различных учебников, руководств по электричеству, по уходу за моторами, машинами.

Все они когда-то были молоды и красивы, как и Никанорыч. Щеголяли яркими переплетами, а теперь истрепались, пожелтели. Скупал он книги в различные времена своей жизни, и теперь по ним, как по вехам, можно восстановить всю биографию их хозяина. Жизнь Никанорыча – длинная. Тринадцати лет белобрысым парнишкой Сашкой Долотовым поступил на завод в проволочный цех «бегунком». Его обязанность состояла в том, что когда из вальцев вылетает готовая проволока, нужно схватить ее щипцами и тащить бегом к катушке. Проволока, шурша, красной змеей извивалась за спиной. Тогда нельзя было остановиться, передохнуть, упасть, – змея, вылетающая из вальцев, настигнет, задушит, сожжет. Заправив конец в катушку, надо снова бежать к вальцам и опять к катушке. И так каждый день, все детство, всю молодость. Теперь эта каторжная работа механизирована. В то время Сашка стал жадно зачитываться книгами. Его привлекали книги, где описывались великие открытия, изобретатели, и он всерьез решил заняться наукой. Изучить технику, научиться управлять любой машиной, узнать ее нутро. Но в то время ФЗУ, где Сашка мог получить желаемую специальность, конечно, не было, и Сашка решил самоучкой пробивать себе дорогу. Купил первый учебник по электричеству, таскал его день и ночь в пазухе, в перерывах читал, вникал. Хотелось выбраться из тисков нужды, из-под давящего гнета мастеров, инженеров, усердно служивших хозяину завода. Наконец выбился, попал учеником на мостовой электрический кран. Но случилась на крану маленькая авария – сгорел мотор, и всю вину возложили на ученика. Сашка получил расчет. И снова – зияющая, непреодолимая пропасть впереди. Петлей затягивала нужда шею. Чернел Сашка, тощал, как старик, стал горбиться. Через несколько месяцев мать повела Сашку в контору завода. Ходила по начальникам, инженерам. Просила, унижалась, напоминала про убитого машиной на заводе мужа. Над ней сжалились, и Сашку приняли в чадный, грохочущий среднесортный цех. Работали здесь по двенадцать часов в день, без перерыва на обед. Обедать разрешалось только тогда, когда случалась авария или перестраивали станы на прокат других сортов. Только голодная смерть заставляла здесь работать. В то время Сашка купил другую книжку. Еще не выгорела в голове мечта стать машинистом… Но исполнилась же она только тогда, когда рабочий класс стал хозяином завода. Сашку уже стали звать Никанорычем. Он оброс седыми волосами и примирился с разбитой детской мечтой изучить технику. Правда, были потом моменты, когда пробуждалась в Никанорыче творческая энергия, но, как неподкованная лошадь на льду, он не мог двигаться, тронуть с места зародившуюся идею… Вот и теперь сидит Никанорыч над сложными чертежами коммутатора, сидит час, два, морщит и без того изборожденный морщинами лоб, водит пальцем по линиям чертежа, рисует новые схемы, сотый раз заглядывает в книжки, ищет подчеркнутые, затертые формулы. Долго сидел старик да так и уснул над чертежами, не услыхав, как прокашляли часы три раза.