Чтение онлайн

Над ним горел свет; у тахты стояла Гафа в кожаной куртке и сапогах повыше колен. Юбка высоко открывала ее ноги в пестрых колготах. Артур попытался вспомнить, как называются эти колготы.

— Что ж ты, Артурик, не закрываешь дверь? — спросила Гафа с усмешкой. — У меня ключа нет, я вошла. Смотри, ограбят.

— А что с меня взять? Кофеварку?..

Гафа уселась в кресло, выставив круглые коленки. Артур невольно только на них и глядел. Сон его вроде не отпускал. Ему стало жарко. А Гафа сказала:

— Агат ездил в табор.

— Иди ты… На смерть полез?.. Хотя, конечно, ход мастерский: гостя не тронут.

— Не тронули. Только стоял на коленях. Там крис был. Каялся мужик.

— И что?

— Погнали его старики. Вернулся зверем. Льет в городе кровь. И готовит дело. А дело такое, каких еще не было. Увидишь кого из цыган, скажи им: Агат налет готовит на городских богатых цыган. С ума он сошел, я думаю. Надо остановить.

— Кто с ним пойдет?! — сказал Артур. — Дело дохлое. Ромка да Миша? Не верю.

— Блатных смассовал он, — сказала Гафа, — таких же, как сам, — отмороженных дьяволов.

— Спасибо, Гафа, за информацию. Ты иди, не дай Бог, кто увидит тебя в моем доме. Сгоришь.

— Чего заботишься, кто я тебе?

— Человек ты, — сказал Артур, отринув грешную мысль.

У Кучерявого нет телефона. Артур отбил ноги, ища его. А обнаружил под вечер в баре, неподалеку от дома. С ходу спросил:

— Знаешь о деле, какое готовит Агат?

— Куда ты лезешь, Артур? Я удивляюсь, что ты еще жив.

— Хочешь честно? Думаю о тебе, а на Агата мне наплевать. Это ему жить недолго.

— В общем-то да. У него тормоза отказали.

— Ты знаешь хоть, что его только что из табора вышибли? Не слыхал? А он на коленях стоял там. Да не отмазался. Приговор остается.

— Параша [120] небось. Тебе кто донес?

— Не важно, Валька. Не в этом суть. Знаю.

— Чего к тебе люди бегают, ровно на исповедь?

— Душа у людей в печали, и — делятся. Известно, что дальше меня ничто не уйдет.

— В душу лезешь. Замочат тебя как пить дать. Очень уж много знаешь.

— Все мы люди, а человек человека обязан понять, иначе будет зверинец. Уходи, Валентин.

— Уговорил, — сказал Кучерявый. — Я покумекаю.

Никто не знал, где залег Агат, и Верка с Гафой додуматься не могли. Кучерявый рыл землю, однако никто ничего не знал. А только зрело общее напряжение. Знали — готовит дело, знали — в любой момент высветит всех до последнего. И сразу предъявит план и расчет операции по минутам. Со страховкой крест-накрест.

Забрел Кучерявый к Володьке в кабак среди дня, по-трезвому. Двое-трое случайных людей были в зале. Володька пил чай в служебном закуте для артистов. Тут же цыганка сидела, раскинув цветастые юбки.

Глянув на Кучерявого, Володька продолжил свой разговор:

— Разломались рома. Не разберешь, где какие: кто городской, а кто полевой, где артист, где придурок в красной рубахе да с чубом.

— Так, — соглашалась цыганка.

Володька разволновался:

— Кто с блатными братается, кто с бизнесменами-гадже…

Кучерявый насупился. Говорят, как будто нет его здесь. Чужой он для них. Он — гадже. К цыгану — не подступись. Но как бы ни было…

— Здравствуй, Володя, выдь на минуту, есть разговор.

Они вышли в предбанничек у артистической.

— Давно не видел Агата?

— Вчера забегал и сказал, мол: Вальку увидишь, так передай, что сегодня здесь буду и потолкуем о деле. Он знает, что ты его ищешь.

— Благодарю, — сказал Кучерявый. — Пойдем, проглотим по маленькой. А то я гляжу, ты пьешь чай. Но чай, говорят, не водка, много не выпьешь.

— Спасибо, морэ, работать надо. С тобой сядешь — не скоро встанешь. А встанешь — недалеко уйдешь.

Кучерявый заухмылялся, польщенный. Володя сказал:

— Вали в зал и садись. Я выйду минут через пять. Буду петь.

— Годится, — сказал Кучерявый.

Музыка зазвучала исподволь. Сперва гитара, а после и скрипка. Вышел, играя, высокий в красной рубахе альтист. За ним с гитарой Володя, пониже ростом, пошире в плечах.

Вернись, любимая, прошу, Не будь со мною так жестока. Одной тобою я дышу, А без тебя так одиноко, —

запел он с цыганским надрывом.

Куда исчезла ты в ночи? Зачем ты скрылась — непонятно. Ответь скорее, не молчи. Вернись, любимая, обратно.

Он вскинул голову, тряхнул шевелюрой.

Вернись, любимая, вернись, Зачем тебе судьба иная? Ведь ты — любовь моя и жизнь, Я жду тебя и так страдаю…

Ответил ему голос женщины, низкий и страстный:

Оставьте ваше колдовство, Оставьте, не гневите Бога, И не ссылайтесь на него, И не ссылайтесь на него, У вас, мой друг, у вас, мой друг, У вас, мой друг, своя дорога. У вас, мой друг, своя печаль, Свои томления и страсти. Конечно, мне немного жаль, Конечно, мне немного жаль, Но жизнь моя, но жизнь моя, Но жизнь моя не в вашей власти…

Песня оборвалась. В тишине, оглушившей Кучерявого, раздались шаги. Шел Агат. Он приблизился к столику. Кучерявый едва не охнул: другой человек — осунувшийся, худой, глаза блеклые и под глазами мешки.

— Здорово, кореш, давно не виделись. Все гуляешь? — Взгляд у Агата тяжелый. — Не спился еще, я вижу. Всей водки не выпьешь, всех баб не обслужишь, всех грошей… Ну, ближе к делу.

— Ты звал меня?

— Это ты меня ищешь. И прав. Завтрашней ночью — дело. — Агат помолчал, глядя в точку на переносице Кучерявого так, что тот замер. — Короче, братов пойдем щупать, а то заелись браты. Зажирели. Не узнают.

— Каких таких братов? — выговорил Кучерявый.

— Ромалэ… — Агат нехорошо засмеялся.

— Ты не сдурел, цыган трогать? Огнем они встретят… Я не иду. Пожить хочу мало-мало.

— Тебе так и так не жить, шмакодявка. Я сам тебя замочу, если что.

Кучерявый сыграл в поддавки. Больно уж круто берет пахан, ясно, что не в себе. При таком разговоре из кабака-то живым не выйдешь. Прав был Артурыч.

— Лады, — сказал Кучерявый. — Повязаны мы с тобой, куда денусь. Давай диспозицию, что мне робить? Место, время?..