Чтение онлайн

— Что? Ну-ну, дальше…

— Не понукай, не запряг… — Гафа перевела дыхание. — Взяла я вещь, понял?..

— Давай сюда.

— Унесла. А потом вернулась и отдала. Ноги сами обратно привели. Как будто во сне. Сроду такого не было. Тот чудак говорит на цыганском, как мы с тобой. Может, поэтому.

— Шалава! — вскричал Агат. — Что ко мне не пришла?! Ты ж у Артура была, твою мать в три погибели!..

— Не любишь меня, потому не пришла, — ответила Гафа. — Точно, это Артур. Человек он.

— Ну, ты! — с угрозой произнес Агат. — Раскисла, говоришь? Иди к нему снова, дура шальная. Иди, целуй, подмахни ему. А обо мне слово скажешь — не жить тебе.

— Я знаю свое, а ты делай, как знаешь, только этого человека трогать нельзя, таборные придут, из тебя душу вынут.

Ночь выдалась черная, без луны и без теней. В доме светилось лишь несколько окон, они будто висели во мраке. Роман остался на стреме. Агат с Кучерявым пошли наверх. Еще и отмычка не повернулась в замке, как дверь распахнулась, и Кучерявый подался за ней по инерции.

В свете стояли Артур и цыган из табора, выше его на полголовы. Цыган цыкнул зубом и ухмыльнулся.

— Здорово, ромалэ, — сказал Артур, — в гости пришли? Зайдите.

Агат сторожко вошел. Кучерявый помешкал. Цыган полуобнял его, чуть тиснул, — у Кучерявого перехватило дыхание.

— Шагай, дорогой, не стесняйся.

В комнате за накрытым столом сидели таборные.

— Батюшки! — вскричал Сашка. — Кого вижу? Иван! Зазнался ты, в табор не кажешь глаз. Ждем тебя, морэ, ждем. Да ты не один? Знакомь с другом.

Агат посмотрел на сникшего Кучерявого.

— Здорово, Сашка! — выдавил он. — Не думал, что ты здесь.

— Да вот, приехали в гости, Иван. Хозяин нас принимает… Не обижает нас, нет. И тебя не обидит. Он человек добрый.

— Он мне не нужен, — сказал Агат. — Мне перстень нужен.

— Ишь ты, — проговорил Сашка. — Ты, значит, по делу. Ты деловой. — Он сменил тон: — Забыл закон, Ваня? Или давно ты не Ваня-цыган, а вор в законе, по-вашему? Захотел воровскую малину устроить в таборе, гнида?

— Дай ему в лоб и гони, — флегматично заметил атлет, ненароком опустив руку на плечо Кучерявого, и у того подогнулись коленки. — А то и я могу.

Агат инстинктивно дернулся, но пистолет за поясом был не взведен; нет, не успеть. Сашка предупредил:

— Ванька, пушку не тревожь. Городских пугай, мы не пугливы. Руки на стол, ну!

Он аккуратно вынул ТТ из-под куртки Агата, извлек обойму, сказал:

— Хватай свой пугач, нам не надо. И, как молитву, запомни: в этот дом тебе нет дороги. За семь верст обходи Артура. Да ты, золотой, и в таборе дорожил своей шкурой, а мы, если что, ее с тебя спустим и в городе. По закону. До кости.

— Ладно уж, ромалэ, — встрял вдруг Артур. — Я им чаю налью, раз пришли. Кончим миром.

Агат вызверился, его прорвало:

— Не лезь, чужак, в разговор!

— Кто тут чужак? — спросил Сашка. — Не ты ли, лагерная гнида?

Кучерявый вывернулся из-под ладони цыгана, сказал Агату:

— Нас здесь не поняли, да? Канаем, Агат?

— Ты, фрей [110] , — оскалился цыган-опекун, обнаружив знание лагерной фени [111] , — закрой хавальник.

Вновь положив свою лапу на Кучерявого, он его вывел за шкирку из комнаты, расположил перед входной дверью и вышиб пинком из квартиры.

— Зачем же так, Митя? — засмеялся Сашка.

Может, Митя ответил бы, но на лестнице грохнуло: Кучерявый пальнул в закрытую дверь, и дырочка в ней задымилась.

— Вот сволочь! — вскричал Сашка. — Иван, уйми своего дурака, милиция прибежит!

— Замри, Кучерявый, мать-перемать, — заорал Агат. — Я иду! Раком поставлю! — Ни на кого не глядя, он вышел.

— Что за люди! — вздохнул Митька. — Мало им, значит.

— Агат не отступится, — сказал Сашка, — пошлет своих. Жди, Артур. Митька пусть поживет у тебя. Осторожней ходи по городу. Дело не шутка. Покоя не будет.

Кучерявый психовал, его мутило от злости. Цыгане! Видал он их всех в гробу… А с этим фраером трепаным надо кончать. Довольно двух раз… Два раза его, Кучерявого, кинули, как сопливого лоха. Дела Агата — это его дела, а он, Кучерявый, замочит Артура этого, если не завтра, так послезавтра.

Вечером Кучерявый уже с холодным расчетом отправился к дому Артура и ошивался там часа два, следя за окном и подъездом. Было предчувствие: выйдет.

Свет в окошке потух. Ага. Подъезд загремел. Вот и хозяин хавиры. Но не один. С Артуром цыган-амбал. Стало быть, прикрывает. Пошли погулять, значит, суки. Ну-ну. Голос фраера:

— Не сидеть же…

— Пройдемся, морэ. — Это амбал.

Гуляйте, суки позорные. Пройдитесь. Пока вы живы.

Они ушли на проспект. Выждав, Кучерявый скользнул в дом, взвился по лестнице, без проблем вскрыл замок. Пошарил лучиком фонаря. В комнате на столе, как на выставке, перстень. Ну, фраер!.. Тот самый замок, на который цыгане только что не молятся. За который Агат отдаст душу. Кучерявый сунул перстень в пистончик брюк, так вернее. Еще были в комнате книги, картинки по стенам, папки с бумагами. Макулатура. Кроме замка с портретом, взять нечего. У Кучерявого опытный взгляд. Для науки оставить бы тут на столе хорошую кучу дерьма, да время не позволяет. Вернутся они с прогулок — нарвешься на этого чемпиона в тяжелом весе. Настроение Кучерявого стало совсем не то. Он внутренне похохатывал. Агат еще и зеленых подкинет. Расслабился, прежде чем отвалить. И вдруг — щелчок выключателя, свет. Он и пушку выхватить не успел.

— Ты что делаешь, поганец? — спросила Гафа пронзительно. — Агат послал? — Она взялась неизвестно откуда и подступила — руки в бока.

Тронуть нельзя. Эта баба — Агата. А подобралась как тихо. Пугнуть? Кучерявый тронул перо, притыренное в рукаве.

— Агат, говоришь? — потянул он резину. — Вроде того, родная. Вроде Володи, наподобие Николки…

— За перстнем?

— За ним, — вздохнул Кучерявый. — Не стой на пороге, защекочу.

— Взял?

— Тут нет. Носит, видать, при себе. Линяем?

— Канай отсюда, парчушка.

— Оревуар… Чао, детка.

Кучерявый рванул мимо Гафы и ссыпался в полутьме по лестнице.

Кабак гремел. Агат сидел с кодлой, пил. Между столиками вертелся цыган с гитарой. Подвалил и к Агату:

— Заказывай песню, морэ.

— Душа болит, — бросил Агат. — Сам знаешь, что надо. Прими коньячку… И делай.

Взорвался аккорд, кабак поутих, официанты умерили прыть: с блатными шутки плохи. И гитарист зарыдал, поводя плечами: